– Ты где пропадала?
– спросила мать строго.
– Мы из-за тебя в Петровское не поехали.

– А там, между прочим, сегодня экскурсию вёл сам Сергей Степанович, - губы отца Марины были пухленькими, "бантиком", словно он держал во рту вишенку; и губы эти были обижены весьма.

– В следующий раз сходите, подумаешь, - легкомысленно отмахнулась Марина; наклонившись над сестрой, она чмокнула её в жирную щёчку.

– Когда - в следующий раз? Ему почти девяносто! Другого раза может не случится вообще!
– с пафосом возвысила голос мать.
– Я уже не говорю о его подвиге: немощный, старик-калека, инвалид войны, жертвует своим здоровьем...

– Молодой человек, - обратились алые бантики в сторону Игоря.
– Я вас настоятельно прошу оставить нашу дочь.

– В конце концов, мне нужна моя фотография с Гейченко для занятий. Личностное отношение к Пушкину просто необходимо проявить на лекциях.

– Ваши прогулки дурно влияют на атмосферу нашей семьи.

"И путешествие в Опочку, и фортепьяно вечерком, - подумал Игорь.
– Ах, какой я аморальный!"

Они шли вдоль центральной улицы Носово. Улица, тёплая летним воздухом и пустынная, наполняла этот воздух вечерним запахом резеды и тополиных листьев. Лишь чья-то "Лада-Самара" с тонированными стёклами чуждо нарушала умиротворенный пейзаж. Если бы не её голубой цвет на фоне серых изб и пыльной дороги, Игорь бы не обратил внимание на машину. "Где-то я её уже видел, - подумал он, - это голубое "зубило"..."

– Дом Ганнибалов!
– продолжала причитать мама.
– Герой Социалистического труда! Лауреат!

"Ограбил две области, чтоб все эти декорации построить...
– возражал мысленно Игорь. - Теперь в этом заповеднике ничего нет: ни производства, ни сельского хозяйства - Пушкин же! заповедник же! Мужики все спились, в лопухах с утра ваяются. Что только ни пьют! Всех разорил".

– Я, собственно... - начал было Игорь.

– Я тебя прошу, - перебила его Марина, прикоснувшись к руке.
– Не надо.

– Да я не о том. Если хотите, я свожу вас в Тригорское, в Михайловское, в Святогорский монастырь. Попрошу у соседа "москвич".

– Ну, зачем, юноша, нам Святогорский монастырь?

– Так как же?.. Там же...

– Оставьте. Открыток накупили - в каждом киоске пачками продают. Мы сюда загорать приехали, дочку оздоровить на свежем воздухе.

– А вы с Мариной гуляете днями. А молоко у бабы Насти мы должны по вечерам вот с коляской таскаться брать!
– губы папы вели какой-то самостоятельный образ жизни: они шевелились, даже когда он молчал, и производили впечатление слюнявости.

– И лишаете меня важного дидактического материала!

– Давайте ваши банки, я схожу к бабе Насте. Где её дом?

– Идите уже, идите.

Игорь шёл пешком по тропке напрямки через лесок в соседние Дедовцы. Не хотелось никого встречать на дороге, да и вечер падал стремительно с неба на землю. Кожа чесалась везде: ступни в сандалиях-плетёнках, ноги, живот и спина. Болела даже шея и кожа лица. Кажется, поднялась температура. "Я ехал прочь: иные сны... Душе влюблённой грустно было... Она завтра с утра пойдёт на мостик купаться. Там и встречу - поговорить до конца. Я же не пацан, чтоб так динамить. Я же серьёзно".

3

В леске, несмотря на позднее для прогулок вечернее время, кто-то был. Сквозь чёрные стволы пробивался слабый свет, слышны были негромкие голоса. "Что за ерунда? Опять хиппи голые пляски устраивают?" Но не слышно было треска сучьев в костре, и не раздавался присущий в таких случаях запах огня и дыма.

И поляна была не поляна, а какое-то дачное место. "Куда это я забрёл? И откуда здесь солнце?" Свет был не солнечный, а рассеянный, как в фотоателье. Он шёл отовсюду, а не сверху. Женщины, одетые в платья девятнадцатого века, сидели и расхаживали с кисейными зонтиками. Стояли офицеры и несколько штатских.

– Как вам, сударыня, показалась Асенкова в роли Керубино?

– Ах, князь Пётр Андреевич, - отвечала рыжеволосая красавица с мягкой романской певучестью в голосе, - я ушла после первого действия. Стоило этой травести появиться на сцене, как сразу какая-то молодёжь устроила le tapage. Хлопали ей где надо и не надо при каждой реплике! У меня разболелась голова...

– Это возмутительно! Как пускают их в храм Мельпомены!
– какой-то длинноногий попрыгунчик во фраке хотел понравиться всем сразу.

– И что обидно - буквально под нашей ложей!

– Я подам записку Леонтию Васильевичу с предложением учредить специальную театральную охрану...
– начал было попрыгунчик, но на него посмотрели так, что он понял: начальника этого департамента упоминать здесь моветон.

– Но асанже им сделал Пушкин так, что они умолкли, - заметил высокий Пётр Андреевич, протирая свои круглые очки.

– Да, господа, я сидел как раз за креслами, - трескучим баритоном сказал уланский полковник.
– Они обозвали его дураком за то, что равнодушен к спектаклю и Асенковой.