— Ну так это потому, что мне все одно, прожить на десять лет больше или на пять меньше. Вот в таком виде, в каком я сейчас. Быстрей перестану надоедать моей невестке, — сквозь зубы засмеялся он. — Это такая женщина, которой и в голову не придет сказать мне хотя бы для приличия: «Побереги себя, Лусио!» Нет, такое ей в голову никогда не придет!

— Ну, слава богу, — сказал Маурисио. — А то уж давно ты не поминал свою невестку. А пора бы уж. Я и то удивлялся, что это ты о ней совсем забыл!

Все засмеялись.

С плотины доносились мощные всплески. На краю дамбы возникала человеческая фигура и падала в воду, поднимая тучи брызг. Крики разносились по воде звонко, с металлическим резонансом. Мигель и Алисия купались вместе с Фернандо и Мели. Теперь они вчетвером смеялись над Себасом, который плыл к ним.

— Ну, старик, на это стоит посмотреть, обрати внимание на скорость.

— Да, шуму много, толку мало. Мотоцикл и то у него меньше пыхтит.

Себас встал возле них на дно, тяжело дыша:

— Что тут у вас происходит?

— Ничего. Ты, наверно, путаешь плавание с вольной борьбой — лупишь воду без пощады.

— А что? У каждого свой стиль, — смеясь, ответил Себастьян.

— Это конечно.

— Ну, что вы тут делаете?

— Вот они рассказывали нам о стычке.

— Я так и думал. Слушайте, а Даниэль все не купается?

— Кто его знает.

— Да вон погляди, — сказал Фернандо, показывая в сторону деревьев. — Ну и спит же мужик! Что ему купанье.

— Давайте покричим ему.

— Идет, все разом, когда я скажу «три». Приготовились. Раз… два… три!..

— Даниэ-э-эль!..

— Громче.

— Даниэ-э-эль!..

— Черта с два. А ты, Мели, почему не кричала?

— Да оставьте вы его, пусть спит. Он в своем репертуаре.

— Он вполне мог в одиночку выдуть еще бутылку.

— Вот уж это меня бы не удивило.

— Так что? Выходим?

Многие шли к берегу и ложились загорать. В просветах между деревьями компаниями лежали люди в купальниках и плавках — на полотенцах и халатах или прямо в пыли. Над гребнем плотины по всей ее длине вытянулась цепочка голов — тел не было видно, они распростерлись по другую сторону, на бетонном укосе; отсюда виднелись только головы да иногда еще руки, свисавшие к воде, так что можно было чиркать по воде кончиками пальцев.

— Хорошо бы подкрасться потихоньку, — предложил Фернандо, — схватить его всем вместе, пошлепать по мягкому месту или искупнуть, как есть, в одежде.

— Не стоит, он на нас все равно обидится.

— Тем хуже для него, вдвойне будет наказан.

— Не надо, — сказал Мигель. — Лучше не разыгрывать такие шутки, они всегда плохо кончаются, сами уже убедились.

Вышли на берег и все с криком бросились бежать. Только Мели отстала и шла медленно. Подошли к Даниэлю и стали ходить вокруг него, крича:

— Даниэль! Даниэлито! Вставай, восемь часов! Вставай, старик, опоздаешь, сапожную мастерскую уже открыли! Даниэль, завтракать! Твой кофе остынет!..

Даниэль приоткрыл глаза, мигая от яркого света, кисло улыбнулся и стал отмахиваться от них, словно это были осы.

— Вставай, парень, вставай!

— Оставьте меня. Бросьте. С вас капает. Ну хватит вам приставать…

— Ты что же, не пойдешь купаться? — спросил Мигель.

— Нет. Мне и так хорошо. Катитесь к чертям.

— Ну и набрался ты, приятель.

Мигель почувствовал, что его легонько похлопали по плечу, обернулся.

— Вот смотри. Я так и знал, — сказал Фернандо, показывая пустую бутылку. — Видишь?

Даниэль меж тем снова спрятал голову в согнутых руках.

— Да, пожалуй, лучше оставить его в покое.

Достали полотенца, вытерлись. В реке народу уже поубавилось. Пахло едой, где-то неподалеку били ложками по алюминиевым крышкам и тарелкам, что изрядно раздражало всех вокруг.

Тем временем Кармен говорила своему жениху:

— Посмотри, видишь, какие у меня стали пальцы? Как будто похудели.

Она показала ему подушечки пальцев, сморщенные от долгого пребывания в воде. Тот взял ее руки, прижал к своей груди и сказал:

— Бедные ручонки! Детка, да ты дрожишь, как мокрый щенок!

— Конечно… — ответила она тоном избалованного ребенка.

— Давай выйдем. Я вижу, с водой ты не в большой дружбе. Не надо так ее бояться.

Они в обнимку пошли к берегу, вспенивая воду коленями.

— Ты нарочно делаешь так, чтобы я пугалась, и радуешься.