— Женская благоглупость! — сказал Себастьян. Потом протянул руку и привлек Паулину к себе: — Иди ко мне, голубка.

Паулина дернулась:

— Ой! Не хватай ты меня за спину, больно. Я вся сгорела.

Она погладила себя по голым плечам, будто от этого ей могло стать легче.

— Не надо было торчать столько времени на солнце. Теперь не пищи. Можно подумать, вам что-то прибудет оттого, что сильно загорите. Ну, сегодня ночью ты узнаешь.

— Я учусь спать на животе, сам видишь, как лежу.

— На животе? Хороша ты, должно быть, когда спишь так.

Мигель насмешливо пропел над ухом Себаса:

— Для того… для того… для того, чтоб взглянуть, как ты спишь на кровати… Оле! — И продолжал: — Люблю я романтику в жизни. Не сердись.

Потрепал Себаса по затылку.

— Поди прочь! Лапы убери! Я и так все понял, все понял…

Алисия нетерпеливо озиралась.

— А этих-то все нет, — сказала она.

Мигель посмотрел на часы. Себастьян снова склонил голову на колени к Паулине:

— А куда нам спешить? Я бы так год пролежал! — И он улегся, расслабился.

По мосту шел товарный на Мадрид. Паулина взглянула: за отгороженными досками дверьми вагонов виднелись морды телят.

— Телятки… — очень тихо произнесла она.

Капли вина стекали у Луситы по шее и падали в пыль.

— А Лусита сегодня тоже молодцом.

— Точно! От нас не отстает.

Луси тряхнула волосами:

— Чтоб потом не говорили.

— Правильно, пей, золотко. Нам всем надо подготовиться к новой жизни. Передай-ка мне бутылку.

Тито сказал:

— А чего ты так спешишь? Нас никто не подгоняет.

— Меня подгоняет.

— А, ну тогда молчу. Бори бутылку, пой. Кто же тебя подгоняет, если не секрет?

Даниэль улыбнулся, глядя на Тито, пожал плечами:

— Жизнь и все такое прочее. — И сделал большой глоток.

Тито и Луси смотрели на него.

— Здесь каждый свое кино крутит, — сказала она.

— Должно быть, так. Что касается меня, то я сейчас съел бы хороший бутерброд с ветчиной, такой, что сам в рот просится. И набросился бы на него, как тигр.

— Ты проголодался? Пошарь-ка по судкам, может, что осталось.

— Какое там! Я уже смотрел. Мой, по крайней мере, блестит, как новенький.

— А у меня, кажется, остался кусок пирога или даже два, — сказала Лусита. — Передай мне, пожалуйста, мою сумку, посмотрим.

— Да тут полно сумок. Которая твоя?

— Вон та, с краю. Да, да, эта. Только боюсь, что на такой жаре все уже испортилось.

— Ну да! Мы мигом подправим.

Открыли судок. На дне его лежали два куска пирога, немного раскрошившиеся.

Тито воскликнул:

— Колоссально! Куча еды. Наемся, как король.

— Ну вот. Тебе повезло.

— А как же. Спасибо, моя прелесть.

— Не за что.

— У нас как в аптеке: все есть, — заметил Даниэль.

— Хочешь кусочек?

— Нет. Еда мне ни к чему!

— Ты, Даниэль, питаешься одним воздухом, — сказала Лусита. — Не понимаю, как это ты не становишься еще более тощим.

— Ты тоже не хочешь, Лусита?

— Нет, Тито, спасибо.

— Это тебе спасибо.

Тито стал брать пальцами раскрошившиеся кусочки пирога и отправлять их в рот.

— Высший сорт! — произнес он с набитым ртом, роняя крошки.

— Тебе нравится?

— Ничего, не испортилось ничуть.

— Этого мог бы и не говорить, — заметил Даниэль.

— Будь любезен, передай мне бутылку, такое дело надо запить.

— Видно, засохли на жаре и в горло не лезут. Как сухое печенье. Ну что, Луси, рассмешим его?

— Оставь, пусть бедняга поест спокойно.

Получив бутылку, Тито стал запивать каждый кусочек. Он сказал:

— Меня бы не рассмешил сейчас даже сам Шарло[20].

Даниэль повернулся на другой бок:

— Слушай, даже глядеть не могу, как ты ешь. Сегодня еда вызывает у меня отвращение. Ей-богу, стоит мне увидеть, что кто-то ест, начинает тошнить.

— Ты, наверно, заболел, — сказала Луси, разглядывая его лицо.

— Не знаю.

— Нет, не заболел, — сказал Тито, — точно знаю. Потому что вино ты принимаешь за милую душу.

— И вина не хочу.

— Ну ты загнул! Только что принял…