— Да нет, это еще ничего не значит. У меня подруга замужем в Барселоне, у нее трое детей, но она все равно очень любит кошек и держит пять штук.

— Какой ужас! Пять штук!

— Ну, это кто как смотрит. Вот если б ты их держала, это было бы плохо, потому что ты их не любишь.

— А что в них хорошего? — сказала Петра. — Пресвятая дева, какая от них вонь! Не управишься за ними убирать: эти твари гадят скорей, чем ты успеваешь подчищать, так и ходи с утра до вечера с метлой и совком. Нет уж, спасибо! Животных мне не надо! Ни кошек, ни собак, ни кого другого. На кой ляд?

Невестка Оканьи расхохоталась:

— Петра, прости меня, не сердись, но я просто не могу! Ты так смешно говоришь! — Она похлопала Петру по руке, закатываясь смехом. — Ты такая интересная, такая чудачка!

Петра сначала глядела на нее недоверчиво, потом тоже засмеялась, и теперь обе изнемогали от смеха, глядя одна на другую, и никак не могли остановиться.

— Ну что за дурочки, — сказал муж каталонки, — кошмар!

Больше за столом никто не смеялся, все уставились на них.

— Отчего они смеются, папа? — возбужденно спросила Петрита, дергая отца за рукав. — Ну скажи, отчего?

— Да просто так, деточка, просто так, — непринужденно ответил тот. — С мамой это бывает…

— О, господи… надо же!.. — стонала Петра, задыхаясь от смеха. — Ой, умираю!..

— Это хорошо, что у вас веселое настроение. На здоровье!

— Ну она бесподобна, правда? — восклицала невестка. — Бесподобна!

Наконец смех утих. Дети смотрели на взрослых, не зная, что сказать.

Фелипе обратился к брату:

— Серхио, как ты насчет сигары, а? Запалим?

— Ну давай, — ответил тот, поправляя засученные рукава, словно собирался взяться за тяжелую работу.

Серхио стряхнул с колен крошки. Фелипе протянул ему сигару «Фариас»:

— Держи. Они — что надо, сам увидишь.

Фелипе Оканья сунул сигару в рот и похлопал по карманам брюк и пиджака, висевшего на спинке стула, отыскивая спички.

— Огонь — за мой счет, — сказал его брат.

— Папа, тебе очень нравится курить эту сигару? — спросила Петрита.

— Да, доченька, как тебе пирожное, которое ты только что съела.

— А тебе, дядя, тоже нравится?

Серхио в это время раскуривал сигару, за него ответила жена:

— Понимаешь, твоему дяде всегда нравится то, что ему вреднее всего.

Серхио поднял на нее глаза, оторвавшись от сигары, потом глубоко вздохнул, а Петрита провожала взглядом брошенную спичку, дымной кометой опустившуюся на землю.

— А как твой гастритик? — спросил Фелипе.

— Как ему и положено.

— От добра никогда худо не будет, Нинета, ты не беспокойся. Ничего твоему мужу не сделается, если он сегодня кое-что себе позволит. От хорошего ни с кем еще беда не приключалась. В жизни не слыхал, чтоб от этого кто-нибудь умер.

— Не совсем это так, Фелипе. Бывает еда здоровая, а бывает и тяжелая. Серхио вечно мучается желудком. Ну ладно, я его оставлю в покое, пусть сам думает, не маленький…

Хуанито встал со стула.

— Э, ты куда это? — раздался голос Петры.

Мальчик снова сел, не сказав ни слова. Амадео спросил:

— Мама, можно мы пойдем к кролику?

— Вы поели? Покажите-ка ваши мордашки…

Все трое под взглядом матери смотрели паиньками.

— Можно. Но глядите, оттуда — ни на шаг. Чтоб я вас видела, ясно? И ведите себя как полагается. Можете идти.

Все трое разом вскочили и помчались к курятнику.

— А ты, Фелисита, не хочешь пойти с ними?

Фелиса покраснела.

— Мне неинтересно, — сказала она сдержанно.

Раздался рев Петриты, которая шлепнулась посреди сада. Она плакала, уткнувшись лицом в землю, и не вставала. Серхио поднялся было, чтобы ей помочь, но Петра остановила его:

— Оставь ее, Серхио. Не надо. Ну-ка, дочка, вставай сейчас же, не то я сама тебя подниму!

Петрита заревела еще громче.

— Ну, я вижу, ты соскучилась по пруту! Я тебе что сказала?

— А вдруг ей в самом деле больно? — предположил Серхио.

— Ну да! Я ее как себя знаю. Впрочем, плоть от плоти моей, как тебе известно. Она хитрее хитрого, вот что.

Петрита поднялась и продолжала плакать, стоя у стены под навесом. Амадео подошел к ней и потянул за руку, но девочка уперлась, намереваясь и дальше лить слезы под сенью виноградных лоз.

— Ты что, сестренка, не хочешь посмотреть на крольчиху? — спросил Амадео. — Смотрите, какая плакса…

Фелисита сидела рядом с матерью, скрестив руки на груди и глядя в землю невидящим взором, загадочная, отсутствующая, воплощение полной отрешенности. Фелипе затянулся сигарой: