И вдруг она почувствовала себя слабой, жалкой до слез. Что, если подняться в номер? Объяснить ему, что я сразу не поняла, а теперь смогу сыграть свою роль… Нет, Дикки был бы недоволен. Надо появиться снова, — элегантнее, чем прежде, в другом городе, в новом платье. (Она сумеет украсть его или купить на кредитную карточку. То, что она не обеспечена, заметят лишь к концу летнего сезона, но тогда Дикки все уладит.) Она приблизится к нему, и Дикки снова сделает вид, что не узнает ее. На этот раз она не будет такой дурехой. Найдет, что сказать. Сыграет роль незнакомки, которую узнают лишь потом. Расскажет, к каким хитростям прибегала, когда его не было рядом: как скрывала, что была его мистической женой, и смиренно трудилась на консервном заводе в Лорьене. Услышав шум мотора, девушка вздрогнула. Это какие-то немцы решили уехать на рассвете, чтобы избежать жары и пробок. Надо этим воспользоваться. Она завела машину. Предъявив кредитную карточку, можно будет прожить два-три дня в каком-нибудь уютном отеле, ничего не есть, кроме завтрака, — полезно для фигуры, а затем присоединиться к труппе. В Каоре, например. И все начнется сначала… Машина тронулась с места вслед за «мерседесом». В отеле не заметно было никакого движения. Короткая частная дорога выходила на большое шоссе. «Мерседес» свернул налево, к Канну. Пусть. «А не поехать ли в Экс?» Тенистый загадочный город. Она отдохнула бы там, прежде чем снова устремиться к Дикки… А если он не захочет? Не пожелает предоставить ей еще один шанс? Если их встреча была последним испытанием? После долгого молчания, когда он не удосужился даже сообщить ей, согласен ли принять в дар жизнь, которую она ему посвятила, ответ все же пришел. Он соглашался. И написал об этом сам, она была уверена, потому что проверяла подлинность подписи у графолога. Затем предстояло второе испытание: письма, написанные секретаршей, иногда просто по стандарту, а ведь она ждала их с таким нетерпением. Ждала и наконец была вознаграждена. «Вы победили в конкурсе распространителей нашей газеты. Вы — избранница Дикки Руа. Через восемь дней заказным письмом вам пришлют написанное для вас неопубликованное стихотворение Дикки, которое специально отпечатано для вас в типографии Дю Барри». Она получила упомянутое стихотворение. Проанализировала каждое слово. «О, невозможная любовь! Я жду, ищу тебя, страдая, Безумство, нежность чувств без края, Сулят надежду вновь и вновь…» И она надеялась, готовилась. Покупала или воровала (ведь это для него) платья; экономила деньги, чтобы купить подержанный «ягуар», вытянула деньги у матери и продала жемчуга бабушки, взяла отпуск по болезни, чтобы сопровождать труппу в гастролях. Лучший парикмахер, лучшая косметика… Там видно будет. Она была жрицей, была… И вот в последний момент, когда все шло по плану, как должно было идти, когда взгляд Дикки задержался на ней и таинственная формула узнавания — «Ты всегда носишь такие экстравагантные плащи?» — была произнесена, когда он обнял ее за плечи, она допустила оплошность. Не догадалась, что ее ждет последнее испытание: жалкий, зауряднейший номер, слова, скрывающие готовую вспыхнуть страсть. «Я совсем без сил… Наверное, не сумею тебя поразить…» Однако даже в эту минуту он на что-то намекал. Говорил о номерах-люкс, в которых они когда-нибудь станут встречаться. И она не поняла! Номер… как много таинственных значений у этого слова… Ведь она читала об этом в журнале «Оккюльт-магазин»… Как же я могла?

«Мерседес» выехал на шоссе. В Канне Колетта миновала дорожные пробки, даже не обратив на них внимания. Дорожный контроль! [5] А у нее ни одного су. Сумка… Не заплатишь же несколько франков по кредитной карточке! Прибавить скорость? Забавно. Так рано, кто это заметит? Она рванула вперед. И еле расслышала, как где-то позади прозвенел звонок. «Я расскажу об этом Дикки в Каоре». Посмотрев в зеркало, она ничего не увидела на дороге. Нужно свернуть на магистраль до полицейского поста. «Если меня арестуют, придется сказать, что я жена Дикки Руа, еду к нему в Каор… Ему позвонят, и я буду на свободе… А если он откажется признать меня? Если, сразу не разобравшись, оставит меня в тюрьме? В тюрьме на шоссе, в тюрьме в Лорьене, в стеклянной клетке, перед пишущей машинкой… в тюрьме в этой машине, даже в этом теле, которое причиняет такую боль, не подчиняется мне… Что же такое сделало оно, это непонятное тело, — я не помню, я плохо понимаю, нет, не помню, я отбивалась, потому что это был вовсе не Дикки, тот молодой человек, который… Нет, теперь припоминаю, это действительно был он. Это было испытание, а я, я… Проклятье, опять дорожный контроль, может быть, остановиться?» Руль совсем не слушается; она врезалась в столб с левой стороны дороги, раздался ужасный взрыв, пламя охватила машину… Регулировщика выбросило из будки, и он сломал себе ногу. Что касается Колетты… Спасать было нечего. «А если бы это случилось в одиннадцать, в час „пик“! — должно быть, сказал врач „Скорой помощи“. — А так еще полбеды». И в самом деле.

Дорожные катастрофы обычно не привлекают особого внимания. Одной больше, одной меньше — ведь отпускной сезон. Труппа Дикки не знала, что случилось с «блондинкой». По правде говоря, все опасались, как бы она не появилась снова и не стала бы изливать свои печали на страницах распоясавшейся прессы.

Через два дня после удара ножом Дикки пел, как и было предусмотрено, во Дворце кинофестивалей.

Он был не совсем в форме, прихрамывал, казался отсутствующим, рассеянным. Но в зале собралась в основном молодежь, которую не надо было завоевывать: овации гремели как обычно, и у Алекса с плеч свалился тяжкий груз. Хорошо ли, плохо ли, но Дикки пел. Будто снова сел в машину после катастрофы.

«Что за жизнь! — вздыхал на второй день Алекс, бреясь в отеле „Карлтон“. — Взлеты и падения без конца…» «Взлеты» — это утверждения доктора, что ранка Дикки — пустяк, это Вери, позвонивший из Парижа сразу по возвращении и сообщивший, что макет новой пластинки потрясающий, что ее расхватают молниеносно и он очень доволен. «Падения» — это, во-первых, молчаливый Дикки, требующий, чтобы еду ему приносили в номер, не желающий никого видеть, кроме Дейва, и, во-вторых, то, что сейчас к нему было не подступиться с разговорами о новой идиллии… Ничего… подождем. Он налил себе кофе и с наслаждением намазал маслом тост. В «Карлтоне» было значительно приятнее, чем в этом пакостном «Реле»… Это тоже идея Дикки. Разумеется, в «Карлтоне» не удалось бы замять… И вдруг он замер как громом пораженный. Взгляд упал на утренние газеты, которые он просил принести: «Матен», «Орор», «Фигаро», «Репортер»… В последней, сразу даже не поняв набранный огромными буквами текст, Алекс прочел:

На мгновение Алекс остолбенел с тостом в руке. Кто? Кто предал Дикки? Коридорный из «Реле» вне подозрений: за его молчание щедро заплатили. Другие могли лишь догадываться о том, что произошло. К тому же все впрямую зависели от Дикки… За исключением, может, Патрика; он сам в какой-то мере «звезда», студийная «акула», молод и богат, но все же мог видеть в Дикки соперника… Хотя Патрик такой приятный парень… А не сама ли девица? И вдруг мелькнула другая мысль: что, если, как это уже однажды случилось, газеты попали в руки Дикки?

Алекс бросился из номера, даже не закрыв дверь. Тихие, петляющие коридоры: ох уж эти старые гостиничные планировки… Он пошел не в ту сторону, оказался у лифтов, побежал обратно, словно черт гнался за ним по пятам. Натолкнулся на Сержа, который шел ему навстречу с видом мученика, вынужденного жить и, как всегда, страдать в гостинице высшего разряда.

— Что с тобой, Алекс? Ты похож на…

Но Алекс не слышал конца фразы. Он целиком был поглощен охватившим его вдруг тревожным предчувствием. Свернул за угол. Вот и пролет, где живет Дикки. Увидев его дверь, Алекс сразу понял, что не ошибся. Из-под двери выглядывал угол сложенной газеты. Слава богу, успел. Алекс нагнулся, потянул за край газеты. Не поддается. Дверь открылась. На пороге, в халате и очень спокойный, стоял Дикки.

— Что ты здесь делаешь? Пришел показать мне газеты?

— Нет, — пробормотал Алекс, — я пришел обсудить с тобой одну вещь в связи с вечерним концертом…

— Ты пришел забрать газеты, которые кто-то любезно подсунул под дверь, да?

Дикки казался невозмутимым, но взгляд его был странен.

Увиливать было явно бессмысленно.

— Да, — признался Алекс. — Мерзавцы! Ты прочел?

— Только одну. И просмотрел заголовки.

Он с трудом наклонился, поднял стопку газет. И одну за другой передал их Алексу. «Эко»: «Отвергнув молодую и красивую поклонницу, певец Дикки Руа получает удар ножом», «Репюблик»: «Трагикомедия в Антибе». «Репортер» опубликовал снимок, сделанный несколько месяцев назад, на котором запечатлен Дикки в окружении обезумевших фанаток; подпись гласила: «Он защищается с отчаянным упорством. Не всякий устоит перед прелестями этих амазонок!»

На мгновение Алекса оглушил этот удар.

— Какая гадость! Просто мерзость, — еле слышно произнес он.

И через секунду убедился, что испытания еще не кончились. Рухнув на кровать, Дикки тихо смеялся и раскачивался взад-вперед, глаза его были мутны. Пьян? А может, и того хуже?

— Дикки!

Дикки смеялся почти беззвучно, но все же смеялся, бормоча себе под нос: «Презабавно! Кто бы мог подумать! Если бы Вери был здесь! Идиллия! Эту девицу вместе с ее ножом… мне надо было отослать к нему… Как смешно!»