— Поверьте мне, нужно быть очень осторожными, очень! Если эти слухи расползутся, вреда не оберешься… Нужно сплотиться, не падать духом…

Она хорохорилась, но скрыть охвативший ее страх не удавалось. Неужели у нее будет отнято и то малое, что ей осталось?

— Но этого же не может быть, а? — воскликнули подоспевшие «близняшки». — Должно быть, произошло что-то такое, чего мы не знаем…

— Он действительно прихрамывает, — заметила толстуха в платье цвета хаки военного покроя.

— И опровержения не было… — сказала красивая блондинка с подведенными, несмотря на утро, глазами.

— Опровержений никогда не публикуют! Они разжигают страсти! — вставила Эльза, как человек, повидавший виды.

— Но у Дикки было так много романов! — с жаром заявила Жанина. — В прошлом году в Клермон-Ферране… И в Безансоне, помните, дикторша, как же ее звали?

— А еще Жане из «Кур-Сиркюи»! — запротестовали «близняшки», словно была задета их собственная честь. — Три месяца они появлялись вместе!

— По утрам у нее были круги под глазами, — заметила Анна-Мари чрезвычайно серьезно. — Они жили в одном номере.

— И даже тогда говорили, что это для рекламы, но все-таки… (Люсетта, «близняшка» № 1.)

— Я убеждена, что они любили друг друга. Это было видно! (Тереза, «близняшка» № 2.) Жане — такая красивая! Я купила такую же майку, как она…

— Такую же, как у нее… — машинально поправила Эльза.

— …Да, такую же, как в ее шоу с Полем Анка… А какие туфли были на ней, со звездочками, чудо! Говорят, у нее таких тридцать две пары… Она рядом с Дикки, который всегда так прекрасно одет, — это просто сон… Мечта!

И они, эти «близняшки», и в самом деле безо всякой зависти размечтались, сидя рядом на залитом солнцем парапете; и хотя волосы у них как мочало, срезанные подбородки, а будущее ничего им не сулит, они мечтали о романтической любви, туфлях по тысяче франков, роковых красавцах, нежных и безумных признаниях, которых никогда не услышат… Люсетта изучает бухгалтерское дело, Тереза — делопроизводство; их родители — управляющие большого универмага. Возможно, девушки выйдут замуж. Но они ничего особенного не ждут ни от ученья, к которому равнодушны, ни от замужества, к которому относятся абсолютно безучастно. Смыслом жизни, огоньком, осветившим их небогатую испытаниями и надеждами юность, стал Дикки. А также «Хит», «Подиум», «Барнум», «Фотостар», «Флэш-78», «Флэш-этуаль», которые они прочитывают от первой до последней строчки, не забывая и о старом добром «Синемонде» и даже о книгах: воспоминаниях Мишель Морган и горничной Мэрилин Монро…

— О! Какой публиковали фоторепортаж из Нима, где они сидят под деревом, у воды… (Люсетта).

— А интервью, которое он вместе с Жане давал Марузи в Монако… Оба они были одеты в туники, расшитые цветами… (Тереза).

— И теперь его станут в чем-то обвинять!

— Как бы то ни было, любви по заказу не бывает, — заметила Полина, шнуруя кеды.

Голландец Дирк, глядя в висящее на гвозде маленькое зеркальце, все это время подбривает усы и подравнивает рыжую бороду. Своим монотонным голосом с неописуемым акцентом он прерывает разговор:

— Зато бывают пластинки по заказу…

— О! — восклицает девушка в платье цвета хаки. — Не хочешь ли ты сказать, что на продажу пластинок Дикки повлияет то, что он не опустился до этой бабы!

Вмешивается г-н Ванхоф. Продажа, конъюнктура — это его сфера.

— Хе-хе! — ухмыляется он с каким-то мрачным наслаждением. — Иногда довольно всего одной сплетни… Слуха, взявшегося бог весть откуда… Когда запускали в продажу кварцевые часы…

— Кварцевые часы! (Эльза меряет презрительным взглядом коротышку, которого ей хочется еще больше унизить.) Дикки выше подобных расчетов!

— Ты несешь вздор, красотка! — непочтительно возражает Дирк. — Дикки — душка, но его обложили со всех сторон! Он — эксплуатируемый пролетарий, который к тому же убежден, что так и надо! Он вкладывает во что-то деньги, оберегает свое здоровье и поет о любви, усыпляя всех вокруг! И не может наплевать ни на продажу пластинок, ни на публику; что у него есть кроме этого?

— Его музыка! — восклицает вдруг Полина, побагровев от еле сдерживаемой обиды. — А само представление… наконец, все, что так прекрасно, что… (От смущения и бессилия, от неумения найти нужные слова она заикается.) Зачем же, по-твоему, люди ходят на его концерты? А мы почему сопровождаем его? Не для того же, чтобы дремать в зале! Могли бы и дома сидеть как все! Ты был в Каркасоне? Видел, как тысячи людей щелкнули зажигалками, когда Дикки запел «Да будет свет»; огненные язычки горели словно в рождество…

От группы девушек, сидящих за спиной Полины, донесся шепот одобрения и восхищения…

— Рождество — это тоже коммерческое мероприятие.

— Оно стало коммерческим мероприятием, — вставляет Эльза; она безразлична к религии, но все же пожелала оставить за собой последнее слово.

— Ты говоришь как родители. Я не такая идиотка. Знаю, что существует проблема продажи пластинок, парады «звезд» и прочее. Но я уверена, что Дикки поет не ради этого.

— Я не против Дикки… — бормочет немного расстроенный Дирк и гладит девушку по голове.