— Почему бы тебе не поехать в Сен-Тропез? Я знаю, у тебя отпуск в сентябре, но боюсь, что атмосфера «Опавших листьев» тебе не на пользу… А Сен-Тропез настолько далек от всего, особенно теперь, когда там царит веселье. Или, может быть, ты съездишь в Мехико? Там в Зона Роса такие девочки, красотки, шик… Нет, пожалуй, еще рановато, тогда, мне кажется, остается только Парма, маремма, — там действительно есть уголки, навевающие возвышенную печаль…

Невозможно было вынести разглагольствования о «возвышенной печали» из уст Юбера Аньеля или: «Мужик ты или нет» — от Аттилио Фараджи, не убив кого-нибудь или не сбежав. Клод покидает Антверпен 2 июля, прорывается сквозь пробки, оскорбляя отцов семейства, наезжая на тротуар и при этом, будь то в роскошных ресторанах или придорожных кафе, доводя содержание алкоголя в крови до уровня, значительно превышающего допустимую норму.

За Оранжем на пути отливающего металлическим блеском «феррари» время от времени мелькает четырехцветная афиша: «Дикки Руа поет о любви. Супершоу Дикки Руа. В ваших местах». Клоду это что-то напоминает. Совсем смутно.

Замок, переоборудованный в гостиницу, расположен на холме, окружен французским парком и низкой стеной. За ней, на довольно крутых склонах, разместилось около тридцати фанатов, которым гостиницы не по карману ни в Каоре, ни в любом другом месте. Символическая стена! С одной стороны привилегированные постояльцы играют на аллеях в шары, купаются в бассейне, потягивают на веранде коктейли разных цветов, загорают, спят; тогда как с другой изгои раскладывают по склону свои спальные мешки, карабкаются на стену, разделяющую эти миры, чтобы посмотреть, как веселятся избранные. И глядят на них не только без ненависти, а даже с искренним удовольствием. Изредка между теми и другими происходит своего рода обмен.

— Эй ты, лезь сюда, — обращается один из привилегированных, полуголый юноша с золотой цепочкой на шее, к девушке, которая терпеливо ждет, стоя за ограждением.

Она лезет. Жаждет «посвящения». А попав в «святая святых», стаскивает с себя джинсы и длинную рубашку, скрывающую фигуру, и независимо от того, загорела она или нет, хорошо сложена или совсем наоборот, предстает в одном купальнике.

— Ба-а! — изрекает юный бог, созерцая видение. И, явно смирившись, спрашивает: — Купаться будешь?

Нимфа, пусть даже без особого энтузиазма допущенная к бассейну, наверху блаженства и с разбегу бросается в «святую» воду. Случается, какого-нибудь парня выбирают партнером для игры в шары. Но все остальное время никто в этом магическом круге, по-видимому, не испытывает смущения, когда пьет в присутствии этих страдающих от жажды людей или играет под обстрелом притаившихся повсюду глаз. Никто, кроме молодого доктора Жаннекена, не носит костюма с галстуком; и никому не приходит в голову Иероним Босх или те старые полотна, на которых запечатлен тот же контраст между избранниками, блистающими своей беззастенчивой наготой, и обитателями чистилища, что высовываются отовсюду — из-за дерева, из-за балюстрады, и различимы лишь по какой-нибудь детали: голодному взгляду, волосам, руке, полосатой футболке…

«На этот раз я все же проявил себя с лучшей стороны», — думает доктор Жаннекен. На веранде, с бокалом в руке, на «ты» с Патриком, Алексом и даже упомянут во «Флэш-этуаль» как молодой и «чудесный целитель голосовых связок»…

Несколько туристов, сидя под рекламными зонтами, терпеливо выжидают, когда что-нибудь произойдет. И вот — «блюдо» сверх программы: на веранду выходит негритянка Минна (Антильские острова), за ней — Жанна (Ницца), чернокожая — в белом бикини, белокожая — в черном. Присутствующие чуть ли не аплодируют им. Третья девушка из вокальной группы, самая красивая, нежная, белокурая Катрин звонит в Париж, узнает, как чувствует себя ее малыш.

Затем начинается переполох; страсти под зонтами накаляются. Какой-то ребенок уронил мяч, официант с подносом в руке постоял на солнцепеке, и кусочки льда растаяли. Один из столов освобождают, и музыканты в шортах, намазанные кремом для загара, увешанные дорогими и дешевенькими талисманами, почтительно расступаются. Откуда-то издалека, должно быть из-за балюстрады, передан «условный знак», и все перила мгновенно обрастают множеством голов и цепляющихся рук. Официантов высыпало даже слишком много. Неизвестно кем оповещенные, горничные высовываются из окон, перегибаются через веревки, на которых развешано постельное белье. С левой стороны у запретного входа на кухню появляются два повара. Раздражения доктора не выразить словами. Вечный балаган, фальшивые ценности, цирк! А ведь эта толпа, с благоговением ожидающая мессию, состоит из тех же самых людей, что набрасываются на скандальную прессу, напичканную инсинуациями и сплетнями об их божестве!

И вдруг все стихло; слышно только, как журчит фонтан, гудят пчелы и работает транзистор, затем кто-то резко его выключает, словно устыдившись этих неуместных звуков. На веранде появляется высокий, немного расхлябанный блондин с озабоченным лицом усталого подростка, в белом костюме, золотой цепочкой на шее и цепочкой на запястье, идет он очень прямо, но не рисуясь, с непринужденной грацией человека, привыкшего, что на него смотрят, и неторопливо направляется к свободному столику: это Принц, Архангел, это Дикки-Король.

На мгновение даже доктор околдован некой чистотой этого образа, некой… как сказать? непогрешимостью, которая исходит от видения. Красавец юноша в белом костюме, в саду, с определенного расстояния он кажется существом, возвысившимся над любой печалью, над любой бедой… «Но я-то вижу его вблизи, — думает доктор, — я-то знаю». Обаяние, молодость, магия — он понимает, как все это хрупко; знает, что оборотная сторона поклонения — зависть и даже вражда… Сад, пчелы, красота — все это дымовая завеса… Такая же, как брехня Поля: пыль в глаза, надувательство, которое никого до конца не обманет. Но люди притворяются, что верят ему. А может, на какое-то краткое мгновение они и в самом деле поверили красавцу юноше, что воплощает любовь и радость жизни и поет, будто дышит? Краткое мгновение, которого молодому доктору Жаннекену, наверное, так и не удастся никогда пережить или хотя бы вообразить.