— Мы, наверное, попробуем, — согласился мсье Вери. — Признаюсь, мне все это очень нравится… И, понимаете, мы можем считать, что предугадали… наш девиз «Архангел песни»… В этом есть риск, несомненно… Но, действуя осторожно, постепенно, Дикки, может быть, придется петь по-английски… чтобы никого не оттолкнуть…

— Дворцовая кухня, — возразил Дейв. — Мало пряностей, и никакого острого вкуса. Чтобы никого не оттолкнуть. Одним словом, манная каша.

Все единодушно запротестовали. Мадам Вери обозвала Дейва злючкой. Жан-Лу намекнул, что если и получается каша, то чаще всего по вине исполнителей, которые не дают себе труда даже прочесть партитуры. Бас отца Поля и голосок Мажикюса звучали в унисон, требуя хоть капли терпимости. Забыв о личных склоках, Кристина и мсье Вери выступали единым фронтом фирмы «Матадор», в резких выражениях утверждая, что наплевательство — это болезнь шоу-бизнеса, к чему Кристина добавила, что в музыке Дейв, сам того не ведая, является реакционером.

— Ладно, ладно, сдаюсь. Я пью за ваш новый имидж, за ритмизованный и выдержанный в пастельных тонах христианский буддизм…

И когда он с насмешкой поднял свой бокал, Алекс заметил на его запястье золотую цепочку, которая показалась ему знакомой.

— Что это у тебя?

Дейв опустил глаза и посмотрел на свою руку, будто впервые увидел ее.

— Ах это? Цепочка, как видишь.

— Дай-ка ее на секунду.

— Зачем? Разве скромный музыкант не имеет права носить цепочку?

— Я сказал, дай ее сюда.

Дейв едва уловимо помедлил, потом, пожав плечами, снял цепочку и протянул ее Алексу. Тот, даже не взглянув на нее, передал Дикки.

— Что тут написано? Прочти мне, что тут написано!

Поскольку Дикки находился в каком-то оцепенении, мсье Вери взял у него из рук толстую и тяжелую цепочку и прочитал на тыльной стороне застежки: «Нашему Дикки — его фанаты из Тарн-э-Гаронн».

— Дейв по ошибке взял чужую цепочку? — с невинным видом спросил мсье Вери Кристину.

— Эту цепочку Дикки потерял две недели назад. Мы искали ее повсюду, — угрожающе сказал Алекс.

Наступила весьма тягостная тишина.

На этот раз Клод не пил, чтобы вновь не оказаться в тумане, в огромной сонной стране, где царствует невесомость. Он очнулся: в общем, он со всем смирился. Вспомнил о книге. Внезапно к нему словно вернулся его добрый характер. Люди добры, когда им не на что надеяться: он в этом убедился. И сегодня вечером Клод пил потому, что в последний раз находился с людьми, которые приняли его в свою среду. Маленькая — нет, она уже не «маленькая» — Полина права: он оказался мерзавцем, осуждая их, и ограниченным человеком. Дикки-Король, Бетховен… Та книга. Все — дураки, все — рогоносцы. Все — братья.

Он выпил еще бокал и встал, чтобы произнести тост; это привлекло внимание сидящих за соседними столами и даже стола почетных гостей, за которым что-то стряслось.

Полина казалась взволнованной. Он успокаивающе кивнул ей и решил следить за собой, чтобы не говорить слишком громко.

— Я пью за ваше здоровье… за всех вас. Пришла пора, и я должен попрощаться с вами, друзья, потому что сегодня вечером уезжаю… Возвращаюсь к своей работе, в свою страну, в свой город… Возвращаюсь домой, да. Здесь я не был дома. (Не бойся, Полина.) Но мне не хотелось уезжать, не поблагодарив вас. Я был не совсем в порядке, когда приехал! (Вокруг него послышался понимающий гул.) Я и сейчас не совсем в порядке, но хочу поблагодарить вас за то, что вы притворялись, будто не замечаете этого…

Тут Морис с самыми благими намерениями на свете вложил ему в руку бокал, и Клод залпом осушил его, даже не заметив, что это коньяк. Фу ты, черт! В конце концов, он пил в последний раз, находился здесь в последний раз, и вдруг, хотя ему всегда казалось, что он замечает их мельком, на бегу, за выпивкой или в антрактах, и вдруг до него действительно дошло, что он покидает друзей: Мориса — он немного попрошайка, но такой славный малый, супругов Герен, выглядевших словно испуганные мышки и вечно готовых накормить первого встречного, верзилу Дирка, толстуху Анну-Мари, Жоржа с его никелированным креслом-каталкой… И вот уже из-за других столов встают члены группы «Север», которые пробираются к нему, расчищая проход между стульями, к нему бросаются официанты, уже разносящие мороженое, Эльза, которая сидела за шумным столом Жанно и Боба, надменная и величественная (он называл ее сестрой короля), Эльза в бедном вязаном платьишке и красной шали, за ней Ванхоф, скромный и скрытный, но все же влюбленный в нее, и даже близняшки, такие страшненькие и трогательные, со своими беличьими подбородочками и белобрысыми волосиками. («Но разве вас приглашали?» — «Да нет, мы стояли во дворе, добрались сюда автостопом, Алекс велел впустить нас на кофе… Ждали у служебного входа».) И все они были ему знакомы, и все хотя бы однажды сказали ему какое-нибудь ласковое слово, терпели его насмешки, его пьянство, его перепады настроения… И он заметил, что Полина смотрит на него как на эквилибриста, все еще слегка волнуясь, — ведь он все-таки должен сознавать, что делает, — и почувствовал, как Жорж передал ему бокал, и Клод снова выпил, так как ему хотелось напиться уже не для того, чтобы ничего не видеть, а лучше все запомнить, и ему изо всех сил захотелось отдать им частицу своей души, потому что он был виноват перед всеми ними, особенно перед Полиной, в том, что равнодушно, словно соглядатай, взирал на них беспощадными глазами, взгромоздившись на свое горе как на пьедестал, и кое-кто из них, наверное, ощущал это, Полина, во всяком случае, переживала за всех. Тогда он рассказал им о книге. О женщине, которую увидел в окне, она читала с такой увлеченностью, что Клод, не зная, какую книгу держит она в руках — Библию или детективный роман, подумал, что ищет она в этой книге: способ убить свободный час, или от этого чтения зависит вся ее судьба.

И, охваченный какой-то экзальтацией, которая поддерживалась, но не была вызвана опьянением, он продолжал:

— Вы понимаете, я не знаю, чем является Дикки — Библией или детективным романом, и что вы в нем находите — смысл вашей жизни, несколько приятных часов или все сразу. Я говорю вам об этом потому, что сам больше не понимаю, кем была Фанни. (Он произнес ее имя. Произнес перед этими людьми и впервые сделал это с нежностью.) Была ли она Библией или романом Сан-Антонио, волшебной женщиной или пустой дурочкой… Я ничего не понимаю… Я больше не знаю, что сам я чувствовал, но это было прекрасно, поистине прекрасно, и я понимаю — все, что чувствуете вы, также может быть прекрасно, и… пусть я мерзавец, но я ведь вам друг, и чао…

Эта сбивчивая речь вызвала в их углу зала своего рода оцепенение, когда Эльза, как никогда похожая на сестру короля, важно приблизилась к Клоду, словно собиралась вручить ему орден Почетного легиона, и очень громко сказала:

— То, что ты сделал сейчас для нас, мой маленький Клод, — ГРАНДИОЗНО!

Величественная, с усталым лицом, она склонилась, чтобы поцеловать его. И в этих объятиях он наконец-то расплакался.

— Мне же эту цепочку дал Дикки. Разве нет, Дикки? — нагло спросил Дейв. — Неужели, Алекс, я стал бы ее носить, будь она краденой, на что ты тонко намекаешь?