Он покупает свой бифштекс. Совсем крохотный. У него на счету каждая копейка, ведь в замке еще столько дыр надо залатать. (К счастью, в деревне полагают, будто он бережет денежки: в деревне это никто никогда не считал зазорным.) Граф засомневался (по причине этого возбуждения), идти ли ему в бакалейную лавку, мысленно подсчитывая, сколько у него осталось сухарей и банок сардин — или, может, послать туда Джо? — когда в мясной лавке появился отец Юртель, неизменно восторженный и преисполненный всевозможных планов.

— Что скажете, господин граф? (Этот хотя бы не оскорбляет его титул.) Кажется, вы теперь принимаете знаменитостей? Ну да, уж не думаете ли вы прятать его от нас?! О, мы будем уважать его инкогнито, но, что вы хотите, слухи ведь ползут… Не собирается ли он поселиться в нашем краю?

— Но я ничего не знаю! Предполагаю, он приехал, чтобы расслабиться… отдохнуть…

— Мои дети из благотворительного общества крайне возбуждены, они бредят, просто с ума сходят, вот была бы радость организовать концерт…

И он покинул графа, прервав на середине рассказ о своем балагане, благотворительном базаре или еще о чем-то? Вот до чего мы докатились?! Ведь даже отец Юртель, вполне приличный, носящий сутану священник, отнюдь не прогрессист, позволяет своей пастве бредить каким-то жалким певцом! «Мне следовало бы отнестись к нему с недоверием уже тогда, когда он купил телевизор, под тем предлогом, будто нужно не отставать от событий. Священник обязан быть в курсе лишь одного Евангелия! Вот к чему все это приводит нас! И он полагает, что ему все позволено, из-за Жана-Лу!» В сердце холостяка Жана де Сен-Нона занозой сидит то, что его племянник унаследует — замок, земли, все, он — лауреат первой премии консерватории, старший сын любимой сестры графа Алиетты, пишет музыку (если это можно называть музыкой), и его показывают по телевизору! Что означают по сравнению с этим публичным позором его собственные мелкие делишки с мсье Хольманном, не совсем, правда, законные, но о которых все молчат?

Жану де Сен-Нону шестьдесят два. Года совсем не в тягость ему — маленькому, худому, выносливому, — за сорок лет он ни разу не болел даже гриппом! — хотя замок отапливался не всегда. Но он нервный, суетливый, вечно чем-нибудь недовольный. «На этот раз у него есть все основания ворчать», — подумал Джо.

Когда граф вернулся со своими скромными покупками, которые он делает каждую неделю, его раздражение дошло до того, что почти превратилось в любопытство. Пряча в шкаф скудные припасы, раскладывая бумаги, бесцельно бродя по маленькой гостиной, он не смог сдержаться и выглянул в окна, выходящие на псарню. «Подумать только, среди них есть люди моего возраста! И они спят на земле! Готовят себе еду под открытым небом! И все это ради того, чтобы быть рядом с этим сладкопевцем, принявшим английское имя! В старые добрые времена олухи хотя бы сидели дома. Или же совершали паломничество в Лурд и там ели свои бутерброды! Немыслимо!» Следует отметить, что граф жил аскетом на втором этаже (единственном, который был меблирован) северного крыла, с молодых лет терпел всевозможные лишения и неудобства, спасая идею замка и километры бесполезных кровель. Даже сейчас он готовит себе на газовой горелке, ничуть не лучшей, чем у фанатов в лагере, суп из пакета и яичницу, которыми отобедает на старомодной кухне. Уже давно в северном крыле никто не жил, раньше там размещались слуги, бонны, горничные. Ванной там не было. И если граф спит в огромной комнате, куда редко заглядывает солнце, то постель его никак нельзя назвать образцом комфорта.

«Неужели это возможно?!» — думает граф де Сен-Нон, видя «детей счастья», направляющихся на свою бесплатную работу. «Неужели это возможно?!» — думает он, глядя на фанатов, которые печально заедают печеньем теплое пиво, развалившись на своих матрасах, куда уже наползли муравьи. «Неужели можно так жить?!» — задавал себе вопрос Жан-Лу, когда навещал своего дядю, графа де Сен-Нона.

— Все-таки не следовало бы, — сказал Дирк, спрыгнув на землю со своего наблюдательного поста, — чтобы Дикки попался на все эти глупости. Я много поездил, знаю, что представляют собой эти секты. Тебе талдычат о Будде и младенце Иисусе, а ты, оказывается, завербован в ЦРУ.

Марсьаль, Жан-Пьер и Эльза пили растворимый кофе, усевшись на расстеленном спальном мешке. Они потеснились, дав ему место.

— О, — воскликнул Марсьаль, — ты преувеличиваешь. Я сам был в секте «меньших братьев бедняков», и занимались мы очень милыми штуками, навещали стариков. Это было потрясающе, мы знакомили их друг с другом, играли с ними в карты… Кофе выпьешь?

— Я говорю не о «меньших братьях бедняков», — презрительно возразил Дирк. Он, не поблагодарив, взял три кусочка сахара; Жан-Пьер обратил на это внимание потому, что именно он всегда покупал сахар и печенье, а Эльза снабжала их растворимым кофе. Начиная с Брюсселя они подружились, и Марсьаль обещал, что, едва они вернутся, он сделает ей самую красивую прическу! Взамен Эльза научит их английскому языку. Дирк, снова никого не спросясь, взял две печенины. Охваченный возбуждением, он сидел на корточках, не думая расположиться на спальном мешке.

— Я говорю вам о СЕКТАХ! Они прикидываются простачками, но у них здесь так же, как у Муна и Кришны. Нельзя допустить, чтобы они использовали Дикки!

Эльза горячо его поддержала. Она была до мозга костей нерелигиозным человеком.

— Это затея эксплуататоров! — воскликнула она. — Вот и все! Этот отец Поль просто мошенник в полном блеске! Дирк прав, открыто они себя сектой не называют, но…

— Не делайте из этого драмы! Что такое секта? Это как монахи или монастырь, только она не признана официально, и все тут. Кстати, неужели ты думаешь, что Ватикан никак не связан с ЦРУ? А протестанты со всеми своими банками?

— И это верно, — ответила Эльза. — Одно другому не мешает. Все религии суть предприятия по эксплуатации доверчивости и страха. Торговля индульгенциями…

Группка фанатов, отойдя в сторонку и усевшись под соснами, хором, но вяло пела старый шлягер Дикки. Шесть часов вечера.

— Пора бы идти на просмотр…

— Ах, репетиции! Подумать только, что я три раза их пропустила…

— Бедняжка Мюриэль! Но ты не могла угадать…

— О, я свое наверстаю. В первую же получку закажу пятнадцать дисков, пусть мне придется обходиться без завтрака весь декабрь.