— За границу? — задумалась она. — И петь необязательно?

— Просто запрещаю! — сказал я. — А впрочем, почему бы не попробовать? И кстати, там, за кордоном, полно специалистов по изменению пола. Только зачем? Так да или нет?

…Когда я привел ее в филармонию и поставил в первый ряд перед собой, на место Сероглазки, все лишились голоса. Мы никак не могли начать.

Концертмейстер все никак не мог приладить к плечу свою скрипку, альты тянули невпопад.

— Слишком хороша! — шепнул мне Боря, когда я объявил перерыв.

— Привыкайте, — сказал я, пожав плечами. — И больше думайте о музыке и публике, а не о своих сексуальных проблемах!

— Да они ее сожрут! — Он кивнул на наших хористок, сгрудившихся и перешептывающихся в стороне. — Петь она, надеюсь, не собирается?

— Сам сказал, что слишком хороша, — сказал я. — А вообще, я собираюсь расширить наш хор за счет таких, как она и Лена Цаплина, словом тех, кого не обидела природа и потому обидел правящий режим.

— Она из ЭПД? — Он не мог оторвать взгляда. — Что-то не припомню. Я бы не пропустил.

— Он из мэрии. Инструктор, спившийся и выгнанный за аморальное разложение. Сменил пол на противоположный, и вот что из этого получилось.

— И до каких пределов ты собираешься расширяться? — спросил он.

— Пока не надоест. Это будет нечто вроде цветомузыки. В первой шеренге сплошь красивые девушки, демонстрирующие свои прелестные ноги и зубы. Прикрывая собой вторую шеренгу с ее кривыми ногами, но ангельскими голосами. Задействуем визуальный фактор, так сказать.

— Это уже без меня, — сказал он и протянул готовое заявление по собственному желанию.

Я взял, внимательно прочитал, молча порвал. И подмигнул ему. Мол, иди, пиши еще. Это у него такой вид спорта. Все время пишет заявления об увольнении, на выезд, об оказании материальной помощи в связи с выездом… Однако никуда не увольняется и никуда не выезжает. Однажды я не порвал очередное его заявление, просто забыл. Так он не спал всю ночь. Потом дня три со мной не разговаривал. Наконец не выдержал, спросил: ну что, подписал? Надо было сказать, что да, конечно, без выходного пособия… На самом деле он страшно боялся, что его уволят, отлучат от музыки, запретят выступать, и — страшно гордый — сам писал заявления. Сейчас он, по-моему, испугался, что его не выпустят за границу, и поспешил опередить события.

Его супруга, Ката Кочарян, вторая скрипка, рассказывала мне, что он извел ее своими заявлениями о разводе. Чуть что не по его, стоит взглянуть на другого мужчину или промолчать, когда он возмущается царящими у нас порядками, он уже бежит в нарсуд…

Мое появление в филармонии обошлось ей в десяток таких заявлений, не говоря уже о скандалах на почве ревности.

Словом, день — всмятку… Репетиция не шла. На всех наорал, в том числе на новенькую, обещал отвезти ее к профессору Никифорову, когда она, забывшись, вдруг стала невпопад подтягивать, что вызвало, с одной стороны, общий смех, с другой — снисходительную симпатию…

Когда я уходил из филармонии, Оля увязалась за мной, юркнув в последний момент в мою машину.

Я завел мотор, раздумывая. Хористы стояли позади, приоткрыв рты, ждали дальнейшего развития событий. Все наши девушки были так или иначе в меня влюблены, что вполне объяснимо, они не простили бы мне, если кому-либо из них я оказал бы предпочтение. Как это было с Сероглазкой.

— Вылезай! — сказал я жестко и сурово, что обычно вызывает дрожание губ и ночные слезы в подушку. — Вылазь, говорю, пока не послал за водкой!

Грубость в таких случаях — самое эффектное средство. После Моцарта, Равеля и Пуччини послать юную хористочку куда подальше — значит отделаться от нее, причем наверняка на ближайшие две-три недели.

Оля Ощепкова вылезла из машины, печальная и с закушенной губой.

Она взмахнула широкими рукавами своего светлого китайского плаща, будто оперная сильфида крыльями, и исчезла в дождливой тьме, не сказав нам ни слова. Исчезла навсегда.

Я оглянулся на свой хор. Чай теперь ваши душеньки довольны? Вы всегда бдительно следите, чтобы я, не дай-то Бог, подвез кого-то из вас, не дай Бог, выказал кому-то предпочтение, ибо тогда — все, конец музыке! Все потонет в распрях, интригах и подозрениях!

…Об Оле Ощепковой, исчезнувшей для меня навсегда, потом написали в газетах, что обнаружили ее мертвую, изнасилованную целой бандой самцов, по-видимому, из распавшейся очереди в ЭПД, недалеко от дачи, где жил профессор Никифоров.

Наши ходили на ее похороны, а я отказался. Говорили, что в гробу она страшно изменилась. Совершенно мужское, замученное страданиями лицо. «А вы как хотели! — едва не выкрикнул я, но сдержался. — Из-за вас я расстался с Сероглазкой, вы не простили бы мне даже малейшего сближения с ней, вы постоянно следили за нами, фиксировали каждый жест, каждый взгляд, но вы знали, как я теперь завишу от вас! Знали, понимали, чувствовали и распоряжались моими чувствами, если они не были вне музыки, вне хора…»