— Так куда все-таки?

— К профессору Никифорову! — сказала Оля, бывший Толя. — Может, он вас послушается?

— Но меня ждут… — вспомнил я про оставленный хор, но тут же прикусил язык. Когда просит такая девушка… Нет, не зря он так рвался изменить свой пол. Ведь совсем другое дело! Хоть смотреть приятно.

И по крайней мере — честно. Есть мужики, которым честнее было бы надеть юбки и туфли на высоком каблуке. Равно как и женщинам, вроде тех, кто пил из меня утром кровь на аттестации, кому впору была бы небритая щетина плюс потребность похмеляться каждое утро.

— А кто он такой, этот Никифоров? И почему он кого-то должен слушаться? — буркнул я, оглядываясь на преследователей.

— Ну как же! — возмутилась Оленька. — Тот самый профессор, помните? Кто согласился изменить мне пол. Но не половую ориентацию. Чтобы я попробовала себя в роли этих девушек из ЭПД. Потом он вернул бы мне прежнее обличье и мы вместе с ним написали бы книгу.

— Припоминаю… — сказал я. — Ну и что? За чем дело стало?

— Как вы не понимаете, Павел Сергеевич!

— Можешь звать меня просто Паша. Или Павлик, — не выдержал я, заметив, как Оля раскраснелась от негодования. Ну все ей пойдет! И румянец, и томная бледность. И даже телогрейка с ватными брюками, а также лом в руках ничуть не испортят. Только украсят.

— Так что я не понимаю? — спросил я, заметив, как она (теперь уже точно она) лукаво улыбнулась.

— Ну как что? — вздохнула она. — Только я туда оформилась, как случился этот переворот, дом наш закрыли приказом революционных властей, и я оказалась на улице. А там, на улице, не дают прохода…

Губки ее задрожали, она готова была вот-вот расплакаться.

— Ведь я же говорила, что моя половая ориентация не изменилась! Я потерпела бы там, в ЭПД, за хорошие деньги почему бы не потерпеть…

Я невольно на нее оглянулся. Мне послышались знакомые интонации Толи Ощепкова. Но нет, это была по-прежнему та самая Оля с обиженными губками.

— …Я с трудом добралась, можно сказать, прорвалась до этого кретина, этого кобеля Никифорова, кричу: верните мне все назад, а он сально заулыбался, полез с руками и сказал, что я лучшее его произведение, что его детородный орган так бы не смог, но он хотел бы попробовать со мной ради науки! Представляете? Он предложил мне выйти за него замуж!

— Что ж тут такого? — кивнул я. — Его можно понять. Теперь он хочет при твоей помощи родить, из чисто научного любопытства, и посмотреть, что из этого получится… Тьфу! Просто голова кругом.

— Вот видите! Но я-то не хочу! — взвизгнула Оля. — Все мужики такие вонючие, противные и сальные… Я люблю девушек! И пусть он вернет мне мои гениталии!

— Зачем? — не понял я. — Ну станешь прежним алкашом, будешь опять шестерить перед начальством, бегать за водкой… Что тут хорошего, я не понимаю? За что тут держаться? А теперь ты красивая, очаровательная, все будут на коленях, дарить цветы… У тебя будет выбор, наконец. А мужик… Что мужик? Пить ты не бросишь, а значит, гениталии не понадобятся. Словом, я бы с тобой поменялся.

— Правда? — Перестав вытирать заплаканные глаза, она посмотрела на меня с надеждой.

— Смени только ориентацию, — сказал я. — Постарайся. Попроси его об этом.

— Он вообще-то добрый, — вздохнула Оленька. — Он из-за меня с женой разводится. И обещает увезти отсюда в Израиль.

— Тем более, — вздохнул теперь я. Везет же кое-кому. — Значит, нравится он тебе? — спросил я твердым, но на последнем слове дрогнувшим голосом.

— Ты мне нравишься больше, — призналась она. — Я так ему и сказала… И потому я знаю, что буду совсем несчастной. Ты же не покинешь ради меня Марию? Тогда уж лучше бегать для тебя за водкой. Говорить с тобой о женщинах, которые тебя любили…

Теперь ее голос предательски дрогнул.

— Все ясно, — мрачно сказал я. — Где он живет, твой профессор? Как его фамилия? Пигмалион, я не ослышался?

Нет, в воздухе определенно сгущалась аура Радимова…

— Какой еще Пигмалион! — возмутилась она. — У него две фамилии. Одна в нашем паспорте, другая в заграничном. Но только не Пигмалион. Хотя и похоже. А живет он за городом. Километров шестьдесят.

— Ого! — обернулся я. — Но я не могу! Меня хор ждет. Давай или завтра, или вечером.

— Ну пожалуйста! — протянула она голосом, от которого по спине забегали ледяные мурашки. Когда только он успел так войти в роль?

— А кстати, — спросил я. — Не хочешь петь у меня? Работать где-то надо, раз вас прикрыли.

— Я петь не умею! — возмутилась она. — Ну все мужики одинаковы! Другие хоть предлагают в секретари или в содержанки. А ты хочешь, чтобы я запела?

— Ничего я не хочу, — сказал я. — Петь есть кому. У нас некому показывать ноги и зубы, а мы собираемся за границу. Ну что тебе стоит? Будешь улыбаться и открывать рот по команде. Будешь держать на себе внимание публики, стоя в первом ряду. Реклама, снимки в журналах… Ага или не ага?