Я увез его в нашу гостиницу, провел мимо заснувшей в столь позднее время дежурной по этажу.

В номере он обессилел, свалился в кресло, захныкал:

— Сделай мне ванну, Паша, искупай меня, как, помнишь, ты купал меня когда-то, в те счастливые времена, когда мы были вдвоем, только ты и я… — Он захрапел и тут же очнулся от собственного храпа. — А… Где я? Где? Куда вы меня привели?

Узнав меня, он снова обессиленно заплакал.

— Они заперли меня, Паша, в шикарной вилле, где все к моим услугам, кроме общения с внешним миром… А я слишком любопытен, я люблю людей и не могу, когда вокруг меня снуют лакеи… Ведь я всегда сравниваю их с тобой, любимый! Разве они могут, как ты, сделать мне хорошо, потереть спинку, чай с мятой и многое-многое другое, приятных и столь необходимых мелочей… Да не стой же, Паша, ну что ты так на меня смотришь? Да-а, теперь ты знаменитость, с твоих концертов зрители бегут, не выдерживая нравственной нагрузки великой музыки на свои слабые души… Теперь ты стесняешься меня, опустившегося старика, а разве я виноват, Паша? Я же не хотел! Я не хотел и не хочу знать все эти коды и шифры, я всегда их забываю, я просто видеть не мог этот ядерный чемоданчик, который всюду за мной носили! Ведь я никогда бы им не воспользовался, Паша! Если бы мне сказали, что по нам нанесен ядерный удар и сюда летят их ракеты, я бы выбросил этот чемоданчик в окно! Хотя он и стоит огромных денег… Я уже решил для себя: пусть нас бомбят, но пусть хоть они, сволочи, уцелеют! А если я нанесу ответный удар? Погибнет все живое, никто не возродится! Имею ли я право во имя реванша, возмездия, победы наносить ответный удар? Пусть они преступники, но пусть останутся живы! И пусть проклянут их собственные дети. И осудят! Вот где будет месть, реванш и возмездие. Но человечество, по крайней мере, не погибнет. Это и есть моя карма! Мой итог этой жизни! Вот так я давно, почти сразу решил про себя, как только за мной его стали таскать… Я никому этого не говорил, ты первый, но этот черный чемодан преследует меня до сих пор, как и мой черный человек!

— Цаплин? — удивился я, помогая ему раздеться. — Он разве на это способен?

— Бог наказал его, Паша! — захихикал он. — У него трясется голова и трясутся пальцы. Так что теперь он не может сам писать на меня доносы. Он только диктует их в диктофон. Он сразу сказал, что в отставке я с легкостью выдам все шифры, поскольку для меня это не имеет никакого значения! И он прав, он хорошо понимает, что я не предатель, я сам по себе, я витаю в космических глубинах и мне не до столь суетных занятий и забот! И тогда они меня заточили в этот особняк в лесу, в охраняемую виллу, меня и мою супругу, запрещая с кем бы то ни было общаться. Там земной рай для таких, как Рома, и ад для таких, как я. Я и не думал никому сообщать то, что я давно и благополучно забыл, но опека стала меня тяготить не на шутку, и я решил бежать! Я прятался, я скрывался, я шел лесами, видя, как надо мной кружат вертолеты. Но ты же знаешь, я же говорил, что в одной из прошлых жизней…

— Ванна готова, ваше превосходительство! — сказал я.

Он протянул ко мне руки. Требовательно, нетерпеливо показал пальцами. И я привычно склонил перед ним шею, которую он столь же привычно обхватил.

— Ах, как хорошо! — по-детски радовался он, опустившись в горячую воду. — Как я мечтал об этом ночами в лесу, слыша лай собак, пущенных за мной следом… И не называй меня больше превосходительством, а то обижусь! Тут мне чувствуется легкая ирония вольноотпущенника, о которой я, кажется, уже говорил… Так вот, в одной из прошлых жизней я сам был волком, знал повадки преследующих меня псов, знал, как их напугать и каким образом спрятаться. По пути следования я оставлял записки для тех, кто меня преследовал. Я писал им, например, что, конечно, поменять из-за меня шифры и коды очень дорого, дешевле держать под присмотром, но ведь это нарушение моих прав как человека и гражданина, что обойдется в конечном счете еще дороже…

Он опять стал засыпать. Я вышел из ванной, осмотрел его одежду. Лучше выбросить. А что взамен? Он худее любого из моих хористов и оркестрантов. А переодеть его следует хотя бы потому, что за ним гонятся с собаками… Я поймал себя на том, что даже не держу в мыслях сдать его кому следует. Что я уже стал сообщником. И что надо бы изловчиться вывезти его отсюда к нам, спрятать у себя дома и наказать, чтобы не высовывал носа, пока там не сменят коды и шифры.

— Паша! — раздался его плаксивый голос. — Па-аша!

Я рванулся к ванной, распахнул дверь.

Он сполз, заснув, в воду и пускал пузыри, не открывая глаз.

Я поднял его маленькую, плешивую и седую голову над поверхностью воды, она бессильно свесилась набок. Он приоткрыл глаза и улыбнулся, как если бы на эту улыбку ушли его последние силы…

— Па-аша… Не оставляй меня больше одного. Ты слышишь? Никогда… Ах, как хорошо… Узнаю твою руку, Паша, узнаю…

Потом я вытирал его, сонного, чмокающего во сне. И отнес на руках на свою кровать. Только после этого позволил себе расслабиться…

И почти сразу заснул в кресле. Наверно, никогда я не спал так глубоко и спокойно. Оказывается, мне недоставало его все это время. И вот он ко мне вернулся… И будь я проклят, если опять не буду носить его на руках в ванную и обратно, проклиная его и себя, ничтожного раба, возомнившего из себя творца и господина собственной судьбы.

Хористы стояли под моей дверью, осторожно стучались…

— Павел Сергеевич, как он там?

— Тс-с… — говорил я. — Он спит. И улыбается во сне.

— Но мы должны уезжать. До поезда не больше двух часов.

— Я остаюсь. Пока он не проснется. И не говорите никому…

— Да-да, мы не скажем, но это опасно, его ищут, мы видели, его портреты расклеены на щитах «Их ищет милиция». Быть может, подобрать ему бороду, наклеить усы?

— Никакой бороды и никаких усов! — явственно произнес хозяин и вскочил с постели бодрый и свежий. — Им не унизить меня! Вывозите такого, как есть. И побыстрее. Я хочу в свой любимый Край! Я знаю, меня там любят и ждут. Я соскучился по своему народу! Вы ведь скучали по мне?

— Да! — хором шепнул мой хор из-за двери.

— Будете носить меня на руках?

— Непременно! Конечно! Вы ногой не ступите, мы не позволим!

— Ну это уже крайности! — сказал он строго. — Потом Рома надиктует своим шепелявым голосом о культе моей личности и его последствиях… А почему вы там за дверью, кстати? Почему вы, Павел Сергеевич, лишаете их удовольствия лицезреть своего любимого и такого одинокого вождя?

«Начинается…» А я уж отвык от его капризов и закидонов, когда становится непонятно: разыгрывает или всерьез? Но это всегда забывается! Помнится совсем другое, как всегда, когда его нет. Карма его помнится!