— Потерпите, ребята, — говорю. — В понедельник я заплачу все остальное.

Они ушли понурые, уже почти ночью, каждый с десятью песо.

Все воскресенье я ждал известий от своих невесток, но они не подавали признаков жизни. Я хотел поговорить с ними, объяснить, что происходит и что так дальше продолжаться не может, но они ведь так и не сказали мне, где живут.

В понедельник вернулись батраки и работали до полудня, но, увидев, что Тичо с деньгами так и нет, прекратили работать и ушли. Они приходили за жалованьем и во вторник, и в среду, но, поскольку я не мог им заплатить, они мне напакостили.

Я накрыл оросительную трубу четырнадцатью пластинами, чтобы вода не вытекала на дорогу. Так вот. Батраки, потеряв надежду получить свои деньги, вернулись ночью в среду и унесли все эти пластины.

На следующий день я проснулся, посмотрел в окно и первое, что увидел — ровную водную гладь вместо дороги. Мне не пришлось догадываться, кто это сделал: можно только умышленно приехать в такую даль, чтобы стащить четырнадцать пластин. Думаю, они еще и трактор повредили, потому что в четверг он встал посреди пашни и, как я ни бился, так и не заработал.

В отчаянии я пошел в дом.

— Очень мне хочется, — сказал я жене, — собрать чемоданы, выйти с тобой на шоссе, сесть в первый попавшийся автобус и уехать куда глаза глядят, лишь бы не видеть больше ни этого ранчо, ни твоих сестер.

Так и надо было сделать, да мы не сделали.

Эулалия не хотела обижать сестер, а я не настоял, все надеялся, что они отдадут мне долги. А еще хотел увидеть, как взойдет пшеница, которую я посеял.

В следующий понедельник мы обедали на кухне и вдруг слышим — какая-то машина сигналит так, будто просит помощи. Мы вышли на крыльцо и видим: синий автомобиль, в котором всегда ездили невестки, застрял в грязи на дороге. В нем было полно народу. Мне пришлось собирать камни и укладывать в лужу, чтобы Арканхела вышла из машины, не испачкав туфли. Когда она выбралась на твердую почву, я стал ей выговаривать за то, что не прислала мне в субботу жалованье, сказал, что батраки ушли. Она меня перебила:

— Подожди. Мне нужно сказать тебе что-то посерьезнее.

Мы с ней немного отошли, чтобы те, кто был в машине, нас не слышали. И тогда она мне сказала вот что:

— В машине приехали девушки, которые себя очень плохо вели. Мне нужно отделить их от остальных, чтобы не забивали другим головы всякими глупостями. Хочу оставить их здесь на несколько дней, пусть образумятся.

Тогда я заметил, что на заднем сиденье сидят четыре женщины и очень странно на меня смотрят. Они были напуганы.

Арканхела оставила мне такие наставления:

— Держи их под замком. Корми, чем хочешь. Если увидишь, что какая-нибудь из них собралась бежать, доставай карабин и стреляй.

Амбар на ранчо Лос-Анхелес — это длинное помещение с цементным полом, голыми корявыми стенами и бетонным потолком. Света внутри очень мало, он проходит через слуховое окно над деревянной дверью, запирающейся снаружи на щеколду и висячий замок. В слуховое окно вставлен железный крест, между его прутьями человеку не пролезть.

Приготовив амбар для четырех женщин, Теофило вытащил оттуда все, что могло помочь побегу — веревку, скамейку, лестницу, — и все, что могло служить оружием — кайло, табуретку, лопату. Внутри остались в изобилии кукурузные початки и горка соломы.

Теофило дал женщинам несколько циновок, которые они разложили на полу. Они привезли с собой покрывала, но все равно мерзли, потому что слуховое окно не закрывалось, а ноябрь стоял очень холодный (четыре раза случались заморозки). Все четыре женщины простудились, но через несколько дней выздоровели.

Неясно вот что: как два человека, так гордившиеся своей порядочностью, супруги Пинто, безропотно согласились на роль тюремщиков. Частично эту тайну объясняет чек на две тысячи песо, предъявленный Теофило к счету Арканхелы Баладро в Банке-де-Абахо города Педронеса третьего ноября. Начиная с этой даты нет никаких свидетельств о том, что Теофило пытался нанимать новых батраков. Большая часть земли, уже вспаханная, осталась незасеянной. Единственные сельскохозяйственные работы, которые были доведены до конца, выполнил Тичо, которому Баладро приказали бросить работу, больше не таскать мешки, а выходить каждое утро на ранчо и «делать, что скажут». Это он собрал початки кукурузы, сваленные в загоне, сложил в мешки и перенес в дом, это он, надев резиновые сапоги, брал в руки лопату и стоял целый день в воде, поливая пшеничные всходы. Теофило в это время был целиком занят починкой трактора и часами вращал ручку, не добиваясь ничего, кроме холостых выхлопов.

Четыре женщины прожили в амбаре три недели, в течение которых, по всей видимости, ни Эулалия, ни Теофило их не истязали. Жизнь пленниц была устроена так: рано утром Теофило открывал дверь и разрешал им ненадолго выйти в поле, чтобы справить нужду и, если надо, помыться водой из колодца. Потом запирал их снова. Примерно в девять Теофило открывал дверь, и входила Эулалия с едой. Пленницы ели лепешки, фасоль, соус чили и пили чай из апельсиновых листьев. Они не наедались, но и не голодали. Эулалия возвращалась за пустой посудой и сама ее мыла. Женщины весь день сидели взаперти. В шесть Теофило снова выпускал их в поле, после чего они возвращались в амбар, ужинали теми же блюдами и в том же количестве, и после того, как Эулалия уносила посуду, Теофило запирал дверь на висячий замок уже до следующего утра.