– Говорите, что разыскивали меня? Но почему?

Матфрид Бивень вдруг глупо захихикал, но осекся о гневный взгляд принца. Когда Гизельберт повернулся к Эмме, он был сама любезность.

– Потому что, я считаю, герцог Ренье совершил величайшую несправедливость, услав вас. Вы – его жена перед Богом и людьми, моя мачеха и законная герцогиня Лотарингская. Он же…

Гизельберт отвел взгляд и вздохнул, словно беря препятствие.

– Когда-то он так же, как и вами, пренебрегал моей матерью – да пребудет душа ее в мире! И когда я узнал о вашем существовании, то решил исправить сию вопиющую несправедливость, отвезти вас в свой город Мец и, пусть вопреки воле Ренье, вернуть вам достойное положение.

Эмма стояла как оглушенная. Даже не заметила, как их окружили другие охотники. Уехать отсюда, вновь стать госпожой, вернуть титул, сделать Герлок принцессой…

– Она никуда не поедет, мессир! – услышала она раздраженный голос Меченого.

Эмма взглянула на него почти что гневно.

– Она не поедет, – твердо повторил Эврар. – По крайней мере с вами. И если вы и в самом деле полны добрых намерений, – его усы приподнялись в ухмылке, – то сами поймите, что герцогине Лотарингской не дело и не честь появляться в свите молодых буйных парней, чья репутация не совсем безупречна.

Эмма только сейчас увидела, как из-за деревьев появилось еще несколько человек, явно из свиты принца. И он представил ей их. Белокурых, румяных, как яблоки, близнецов, аббата из Арлона – Эмме был знаком такой тип воина-монаха, подвизающегося при сильных мира сего, совсем молоденького мальчика Адама Мезьерского. Все без свиты, знатные молодые люди из лотарингской знати. Люди ее круга. И тем не менее ей стало грустно, когда она поняла, что не может, если, как говорит ее пасынок, он хочет вернуть ей титул, вот так явиться с ними, как простая девка, в компании молодых мужчин.

Гизельберт точно прочел ее мысли. Любезно улыбнулся, сбрасывая волосы с глаз.

– Возможно, Меченый и прав – эти вояки не годятся в свиту для благородной дамы. И прибыли они сюда, исключительно помогая мне в поисках. Звезда Арденнского леса – я был заинтригован и подозревал, что за этим громким именем может скрываться та самая молодая дама, которую старый герцог взял в супруги, а затем столь жестоко покинул на произвол судьбы. Однако теперь, когда мы нашли вас, только вам решать, поедете ли вы с нами или будете ждать, когда мы вернемся сюда с надлежащим эскортом.

Эмма все еще не могла опомниться. Она внушила себе, что смирилась с жизнью в лесу, но сейчас этот обаятельный, любезный принц предлагал ей освобождение, почести, подобающее ей положение. Она помнила, что слышала о противостоянии Гизельберта и Длинной Шеи, и вполне могло быть, что сын Ренье готов ей оказать поддержку хотя бы из желания пойти наперекор отцу.

Она взглянула на Эврара, словно ища у него совета. Но Эврар уже высказал свое мнение, и теперь казалось, что его ничто не интересует, кроме разделки кабаньей туши. Но все же быстрый взгляд, что он бросил ей, вытирая окровавленный тесак о бок зверя, предупреждал – не верь.

Эмма была растерянна. Но постаралась взять себя в руки. Сказала с поклоном:

– Я молю Бога и его Пречистую Матерь наградить вас за благие намерения. Но господин Эврар прав – я не могу так просто уехать с вами. Однако сейчас вы мои гости, и я прошу вас принять наше скромное приглашение и почтить нас своим присутствием. – Эмма улыбнулась. – Сегодня день покровителя Арденн – Святого охотника Губерта [20] . По традиции, этот день начинается с охоты, и раз уж вы приняли в ней участие, то не откажитесь и отстоять праздничную мессу в базилике монастыря.

Они уже двигались в сторону cвятого Губерта, когда Гизельберт негромко осведомился у Гильдуэна о Леонтии. Согласно кивнул, узнав, что сразу при появлении Эммы грек укрылся в лесной хижине.

– Постарайся улучить момент и наведаться к нему, пусть сидит тихо, как гном, когда мимо пройдет процессия с мощами. Я не желаю, чтобы он спугнул ее и испортил нам охоту.

Гильдуэн согласно кивнул и улыбнулся, не сводя глаз с шедшей впереди Эммы.

– Особенно, если лов идет на такую дичь.

Маленькие глаза Гильдуэна горели темным огнем. То же затаенное пламя заметил Гизельберт и во взглядах остальных. И неожиданно ощутил, как словно камень тоски придавил торжество встречи с той, что они искали. Он не мог объяснить, почему испытал грусть. Как и не мог объяснить, почему от улыбки его мачехи у него перехватывает дыхание. Это удивляло, ибо он не ощущал ничего подобного с тех пор, как взял в четырнадцать лет свою первую женщину и понял, что покорять эти глупые, податливые создания ему не составит особого труда.

Однако неожиданная грусть Гизельберта оставалась лишь в глубине его души. Внешне же он держался весело, дерзко, едва не сорвал праздничную мессу в Святом Губерте тем, что постоянно смешил и строил рожицы маленькой дочери Эммы.

– Я вижу, у меня просто замечательная сестренка, – сказал он Эмме, когда они оставили церковь.

Тянулся к ребенку, щекотал ее, дурачился, ловил, когда она пряталась за юбку матери и застенчиво улыбалась, поглядывая на Гизельберта.

Она была очень похожа на мать, но определить, кто ее отец, было невозможно – она могла быть и дочерью Ренье, и Леонтия, и Ролло, или вообще бог весть кого. Три года и два месяца ей, сказала Эмма. Да, рыженькая Адель, или Герлок, как называла ее мать, вполне могла быть его кровной сестрой.