Но Тьерри даже заступился за старосту.

– Но подумайте, госпожа: Эврар привозит в свою усадьбу дивно красивую женщину, которая к тому же еще беременна. «Дочь», – сообщает он. Но вы похожи на него не более, чем вон та ель на струю в водопаде Эльфов. Да вы и сами, упоминая Эврара, ни разу не обмолвились о нем как об отце.

– Моя Герлок не от Эврара! – стукнула кулачком по земле Эмма.

– Но и не внучка ему, – улыбнулся Тьерри. Его словно забавляла горячность «сестры». А потом он добавил уже серьезно, но с каким-то болезненным напряжением: – Поклянитесь мне тогда, что вы дитя господина из Белого Колодца! Скажите мне это – и я тотчас уйду.

Эмма давно поняла, что Тьерри уверен, что они не брат и сестра. Да и не только он. Но сейчас незаконнорожденный сын Меченого ждал от нее подтверждения этого. Ему требовалось только одно слово, но она не могла решиться солгать. Да и не хотела. И она смешалась под напряженным взглядом Тьерри, а потом опустила ресницы, и на щеках ее появились ямочки.

А Тьерри вдруг склонился к ее ноге и нежно коснулся губами ее щиколотки. Но, когда Эмма попыталась вырваться, он не отпустил ее.

– Так вы мне не сестра?

Она медленно отрицательно покачала головой. Попыталась вырваться, но слабо, без желания.

«Господи, дай мне силы уйти! Я совершу глупость, если поддамся ему. Потом я буду сожалеть».

Она не двинулась с места. А Тьерри, все так же не поднимаясь, взял ее ногу в ладони и осторожно целовал губами каждый палец, и от прикосновений жарких губ Эмма слабела. Чувствовала, как от ласки Тьерри по ногам пошло тепло, как разлилось в низу живота, поднялось к сердцу. И она задрожала. Нет, она словно бы мелко вибрировала, не в силах отвести от склоненной черноволосой головы внизу туманного взгляда. И она не воспротивилась, когда его рука медленно подняла подол ее платья до колена, и губы Тьерри стали скользить вверх, поцелуи стали жадными, обжигающими, покоряющими… И, словно обессилев, она откинулась на траву, раскинув руки.

Что его руки делали с ней!.. Что его губы делали с ней!.. Казалось, она отзывается каждой своей клеточкой на эти прикосновения, и когда его силуэт возник над ней, заслоняя солнце, она сама обняла его, сама открыла губы навстречу его поцелую. Как давно ее никто не целовал! И Эмма отвечала на поцелуй Тьерри, уже не думая, что он простой виллан. О, как упоителен был этот поцелуй!

Тьерри играл ее губами, обводил языком их контуры, нежно обхватывал их ртом. И Эмма отвечала ему со страстью, которая так давно была запрятана глубоко в ней и теперь радостно рвалась наружу, делая ее свободной и раскованной. И она сама нетерпеливо сорвала с него тунику, ее ладони скользили по его теплой гладкой коже. Она задыхалась, когда он расшнуровал ее платье, стал покрывать поцелуями полушария ее груди, не спеша ласкал. И Эмму словно закружил бурный водоворот, уносил, сметая все на своем пути.

Вой волка раздался совсем близко. Долгий, полный тоски и ярости одновременно. Эмма вздрогнула и широко открыла глаза. Солнце ослепило ее, но звук жуткого воя заставил заледенеть кровь. Тьерри тоже словно очнулся, подскочил, вглядываясь в сумрак леса.

– Волк? Днем? Сейчас?..

Эмма резко села. Волчий вой оборвался на самой высокой ноте. И вмиг наступила такая тишина, что ей стало даже страшно. Волк не выходит на охоту днем, в летнюю жару. Он ждет ночи, когда тоска и одиночество заставляют его поднимать голову к луне и исторгать свою песнь печали.

– Что это было?

Тьерри так же напряженно глядел в лес. Но, заметив испуганный взгляд Эммы, попытался улыбнуться.

– Ерунда. Возможно, нам показалось?..

– Нам обоим? – Она спросила это почти зло.

Увидела, что Дала стоит, напряженно втянув хвост, принюхивается; шерсть на ее загривке стала дыбом.

И опять волчий вой. Дала тотчас сорвалась с места, кинулась в сень деревьев. Они глядели ей вслед. Поднялись.

– Дьявольщина! – выругался Тьерри. – Волки не охотятся днем.

Он свистнул собаку. Она вернулась. И вид у нее был обескураженный.

– Тьерри, давай уйдем отсюда.

Эмма испугалась сильнее, чем даже хотела себе признаться. Она словно забыла, как таяла только что в объятиях юноши, о том, как была опьянена его лаской.

Тьерри тоже казался встревоженным, но не желал явить себя трусом.

– Нет, клянусь всеми духами Арденн, я должен разобраться, что это такое! – И, взяв лук, хитро подмигнул Эмме. – Ведь волки не охотятся в эту пору.

Эмма удерживала его, но он все же, кликнув Далу, пошел в лес. Эмме показалось, что она была одна целую вечность, и, когда Тьерри вернулся и сообщил, что ничего странного не увидел, даже стал шутить и вновь попытался ее обнять, она только рассердилась. Резко оттолкнула его. Ей не хотелось тут оставаться, не хотелось ощутить, что за ними кто-то подглядывает.

Тьерри проводил ее. Хорохорился, насвистывал, шутил, подражал вою волка, пугая и смеша ее одновременно. Чего ей было бояться? Любой местный житель, включая детей, ловко умеет изображать голоса леса. Но Эмма не успокаивалась. Ни один человеческий голос не имел такой жуткой силы, как вой, что они слышали у эльфийского ручья. Да и россказни о былых пришествиях оборотня еще живы в округе.

Тьерри удивленно взглянул на нее: с чего она взяла, что оборотень наделен именно волчьим голосом? Эмма не смогла сразу ответить. В скандинавских сказаниях именно в волка превращался тот, кто нес бремя оборотня. Правда, происходило это не в полдень, а в полнолуние. Да и сама она еще не забыла: когда-то, давно, она один на один встретила волка-оборотня – бискалавере, как называли его в Бретани. И хотя в той схватке она одолела оборотня, страх перед темной, полумифической волчьей силой все еще жил в ней.