Они подходили, миновали уже жерди для загона скота в лесу, когда Тьерри вдруг загородил ей путь.

– Эмма, – он положил ей руки на плечи. – Мне и дела нет до того, чья это злая шутка. Но что это не волк, а кто-то, кого знает Дала, я уверен. Иначе она бы не успокоилась так быстро. Но, красавица моя, разве что-то может иметь для нас значение, когда нам было так хорошо вдвоем?

Он пытливо заглядывал ей в глаза.

– Тьерри, мне надо идти.

– Надо ли?

– Да. Я слишком долго отсутствовала.

«Так будет лучше», – решила она для себя.

Тьерри, все так же улыбаясь, отпустил ее.

– Ладно. Но завтра я вновь буду ждать вас на том же месте. У водопада Эльфов.

– Я не приду.

– А я буду ждать. Завтра и все последующие дни.

Но Эмма не пошла туда ни на следующий, ни в другие дни. Почему? Герлок умиляла ее, она играла с ней, кормила ее, тихонько напевала. Любовь ребенка делала ее счастливой, и Эмма не хотела думать ни о чем ином. Герлок была ее маленьким чистым ангелочком, и Эмме казалось, что она не сможет глядеть в светлое личико дочери, если запятнает себя. Чем? Она не могла объяснить. И лишь подсознательно чувствовала, что все еще не желает изменять Ролло. Это было глупо, безрассудно, она понимала, что мужчина, который так жестоко поступил с ней, не заслуживает верности. Но живы были воспоминания о любви, что сродни чуду, и ей не хотелось размениваться на нечто меньшее.

Она не хотела изменять Ролло сердцем… Ибо боялась, что, увлекшись Тьерри, простым земельным вилланом, привяжется к нему и тогда не так искренне сможет вспоминать о прошлом. О прошлом, которое столько раз приказывала себе забыть. И тогда она глядела на лес и вспоминала Тьерри, словно чувствовала его немой призыв прийти. Ей хотелось все бросить, кинуться к нему. Но она не позволяла себе этого.

Однажды утром она вновь извлекла из сундука лисий плащ – подарок Ролло. Мех его уже потерся и не был столь пушистым, как тогда, когда ее варвар укутал ее тело в него. Все изнашивается со временем. И скоро она сама уже не будет столь красивой и свежей, как сейчас. Жизнь ее пройдет в этой глуши, она отцветет, как пустоцвет, ради нелепой верности человеку, которому до нее и дела нет.

Уже складывая плащ, она вдруг остановилась, глядя на свои руки. Когда-то нежные и холеные, с узкими запястьями и тонкими пальцами, они огрубели от работы, стали шершавыми и красноватыми. Такое же произойдет и с ней. Женщины в Арденнах рано старели от непосильной работы. И когда-нибудь, склонясь над своим отражением в воде, она увидит не цветущую красавицу, а изможденную старуху. И не станет ли ей тогда больно за упущенное время?

В башню поднялась Рустика с Герлок на руках. Старшая дочь Вазо оказалась прекрасной нянькой, и, когда Герлок была с ней, Эмме было даже спокойнее, чем когда девочка оставалась с кормилицей. Мумма все же была слишком глупа, а Рустика – серьезный, рассудительный подросток. Вся в мать, такая же деятельная и надежная. В отличие от Обреи, которая отличалась ленцой, как и ее отец. И от Бальдерика, от которого, после того как он в прошедшую этим летом ночь праздника Солнца познал свою первую женщину, вообще проку было мало: вечно он куда-то убегал, а дома вел себя так дерзко, что Эмме пару раз пришлось надавать ему пощечин, чтобы не позволял себе совсем не детские вольности. Его игривость с совсем уже мужскими ухватками стала раздражать Эмму. А вот Мумма заигрывала с подростком, как с совсем взрослым. И когда Бальдерик трепал ее за щеки или лапал, едва ли не урчала от удовольствия.

Эмма ни в чем не попрекала ее, не усылала обратно. Во-первых, Герлок еще по утрам сосала молоко, во-вторых, в разросшейся усадьбе лишние рабочие руки были совсем не лишними, а сама Мумма панически боялась вернуться в дом матери, где озлобленная на весь свет Трутлинда просто изводила ее. К тому же Эмма, которая чувствовала, что сама в любой миг может оступиться, не слишком судила Мумму, когда та потихоньку удалялась вслед за Бруно в конюшню или же откровенно совращала хозяйского сына.

– Госпожа, – обратилась к Эмме Рустика. – Прибыл аббат Седулий.

Эмма, несколько удивленная, сошла вниз: настоятель появлялся в Белом Колодце редко, разве что в праздники или во время сбора десятины.

Седулий стоял у ворот усадьбы, благословляя окруживших его крестьян. Завидев Эмму, сразу же поспешил к ней.

– Во имя Отца и Сына… – перекрестил он ее ладонью.

Эмма заметила, что настоятель чем-то взволнован. Оказалось, дело в Тьерри.

– Его нет уже почти неделю.

– Ну и что? – удивилась Эмма. – Тьерри не малый ребенок, чтобы вы так пеклись о нем. Охотится где-то в лесу или ушел в селения смолокуров к какой-нибудь смазливой девице.

А про себя едва ли не улыбнулась. Безумец! Она догадывалась, где он. «Я буду ждать тебя у водопада Эльфов. Каждый день».

Но Седулий был другого мнения.

– Тьерри не любит лес и никогда не уходил так надолго. И в дикие селения не охотник заглядывать: он чтит свою мать – хоть одна добродетель у этого сорвиголовы есть – и никогда не заставлял ее подолгу волноваться.

Эмма знала, какие нежные узы связывали Тьерри и мать. Это всегда умиляло ее. Не случилось ли с ним и в самом деле чего?

– А что лично вас заставило волноваться? – спросила Эмма настоятеля.

Ей показалось странным, как забегали глаза Седулия.

– Видит Бог, я ничего дурного не хочу сказать. Но недавно с выгона в аббатстве пропала телка. Может, где-то в лесах появились люди, что скрываются от закона. И если Тьерри встретился с ними – упаси Господь и святой Губерт.

Эмме оставалось лишь пообещать, что, если Тьерри появится, она непременно сообщит. А про себя решила, что непременно наведается к водопаду Эльфов. Она почти хотела встретить там Тьерри.