– Ты? – Гизельберт расхохотался. – Тогда этой красавице не посчастливилось. У тебя странные любовные прихоти, Леонтий, мне доводилось слышать жалобы от побывавших в твоих объятиях женщин. И, ставлю голову против стершегося динария, ты и перебежал ко мне от Ренье только после того, как испробовал свои пристрастия на нежном теле жены своего господина.

Лицо грека точно окаменело. Он знал о редкой проницательности Гизельберта, как знал и о том, что этот мальчишка наделен и другим даром, редким для правителя, – он умел прислушиваться к дельным советам. Поэтому и решил помочь ему – это была совсем не бескорыстная помощь, но правители редко рассчитывают на бескорыстие, и поэтому Леонтий не смущался.

– Сейчас не в том дело, мессир. Вам нужна ваша мачеха, нужна до того, как ее опять возвеличат и признают законнорожденным ее отродье. Мы же должны успеть доказать, что Эмма Робертин – все та же блудливая сучка, какой была, живя с Роллоном, что ее ребенок мог быть от кого угодно и что сия женщина недостойна именоваться герцогиней Лотарингии, а, следовательно, права ее дочери более чем спорны.

Гизельберт резко откинул со лба просохшие волосы. Сказал мрачно:

– Когда-то король Лотарь II пытался доказать всей Лотарингии распущенность своей королевы Тейтберги ради того, чтобы сделать своей женой нежную и красивую Вальдраду. И что же? У Тейтберги были могущественные покровители, и хотя Лотарь и короновал Вальдраду, но именно Тейтберга осталась признанной королевой, а дети Вальдрады были объявлены незаконными и устранены от власти. А ведь у этой Эммы Робертин могущественная родня, которая горой встанет за права ее дочери в Лотарингии, особенно если выбор будет между мной и их родственницей.

Леонтию польстило, с какой доверительностью заговорил с ним принц. Как в старые добрые времена, когда он что-то значил для Гизельберта. Однако в этот раз он не будет столь доверчив.

– Мессир, у вас прекрасные владения в округе Меца. И если я получу что-либо – ну, скажем, господский манс с постройками, к которому примыкают несколько бунариев пахотной земли, я помогу вам решить этот вопрос.

Гизельберту захотелось ударить наглого грека. Сдержался. Пообещал даже более. Господский манс с постройками и землей и доходы с трех пчеловодческих деревень, если Леонтий поможет ему.

Леонтий не верил в пустые обещания. В тот же вечер он приготовил грамоту и, лишь когда Гизельберт приложил к ней свою печать, поделился с ним своими мыслями. Видел, что принцу его план пришелся по душе. Тот даже повеселел, пока вновь не стал тревожиться, смогут ли они найти Эмму до того, как ее отыщет Ратбод.

– Нужно поторопиться, – сказал он то ли себе, то ли греку. И тут же ткнул его в грудь пальцем. – Это сделаешь ты. Я не позволю пользоваться данным тебе дарением, пока ты не отыщешь герцогиню.

– Почему же я? – расстроился Леонтий.

Но Гизельберт уже сказал свое последнее слово. Пришлось подчиниться, хотя Леонтий и пытался объяснить принцу, что его появление только вспугнет Эмму.

– Ничего, ты будешь осторожен, – не терпящим возражений тоном говорил Гизельберт. – Ты так логично объяснял мне, как искать этого Меченого, а с ним и мою сестру, что никто не справится с этой задачей лучше тебя. Я дам тебе людей и средства, а в остальном да поможет тебе бог.

«Или сатана», – мрачно подумал Леонтий и на другой же день отбыл из Меца.

Гизельберт тоже не задерживался в своей резиденции. Теперь, когда Ренье мог единым росчерком пера лишить его всего, он стал решительно вербовать себе сторонников среди лотарингской знати и духовенства. Не скупился на дарения, был любезен, обещал все, что мог и не мог, а главное, использовал вовсю свое обаяние. Даже свой гарем распустил: кого выдал замуж, кого пристроил в монастырь. Теперь он вмиг сделался благочестивым и достойным юношей, искал поддержки в каждом, не боялся опуститься до лести или унижения, гарантировал старые свободы феодалам, которых решительно прижал в свое время его отец.

В августе он совершил поездку в Германию. Если король Генрих поддержит его при получении наследства, он готов верой и правдой служить ему. А в сентябре уже находился при дворе короля Карла. Зная слабость Простоватого к красивым юношам, выглядел влюбленным и покладистым и совсем очаровал Карла. Даже вызвал ревность признанного фаворита Аганона. С королевой Этгивой был предельно любезен, зная о ее возросшем влиянии. Здесь же, в рейнском дворце, узнал, что Ратбод все еще не нашел жену герцога. Это обнадеживало. И когда Гизельберт отправился в Париж к Роберту Нейстрийскому, настроение у него было приподнятое, даже несмотря на отсутствие сообщений от Леонтия.

В Париже его встретили не столь тепло, ясно дали почувствовать, что здесь все заинтересованы в воцарении в Лотарингии дочери Эммы. Об этом сообщил Гизельберту некий священник Гергарт, происходивший родом из Лотарингии. Сам же он пообещал, что в случае, если Эмма объявится среди своей робертиновской родни, немедленно сообщит об этом Гизельберту, так как считал, что Гизельберт лучше распорядится наследием отца, чем нежели при его малолетней сестре Лотарингия попадет под власть франкских правителей.