— Излишне, Виктор Петрович. — Турецкий сбросил оцепенение. — Я сяду в кабинете напротив. Ознакомлюсь с протоколами допросов, а потом мы поговорим с вашими работниками. У меня есть ваш сотовый, я позвоню…

Он сидел в пустующем кабинете, отгородившись дверью от шумного мира. Хозяин кабинета был педантом — на столе ничего лишнего, пыль еще не выросла. Ящики письменного стола закрыты на замок. Он включил компьютер, полазил по «рабочему столу». Отдельные файлы открывались, другие были закодированы. Возбуждение уголовного дела по статье о причинении тяжких телесных повреждений в поселке Маслово, объяснительная некоего бульдозериста Рябинкина, умудрившегося срыть своей машиной братскую могилу времен Великой Отечественной войны. Объяснительная некоего Потапова об исполнении требования прокурора к «Мжельэнерго» восстановить теплоснабжение пяти домов на улице Чаплыгина… Он раскрыл протоколы, начал знакомиться. Заварил чай, открыл первую страницу, начал сначала. Долго сидел, катая что-то в голове. Потом вскочил, забегал кругами по кабинету. Завертелись шарики…

Он вышел в коридор, сунул нос в приемную.

— Оксана Дмитриевна, зайдите, пожалуйста… — Угрюмо уставился на пустой стол. Постучался к прокурору.

— Виктор Петрович, мне нужна Оксана Дмитриевна. Нельзя решить?

— Конечно, — распахнул дверь прокурор, — сей момент. Я отправил ее в архив, сейчас она поднимется.

— Господи, кто придумал эти туфли на высоком каблуке… — сетовала Оксана, возникая в кабинете Рябцева. Турецкий сидел за столом с непробиваемо официальной миной, показал ей на стул. Женщина села, стала растирать лодыжку. Загонял ее прокурор.

— Туфли на высоком каблуке придумала женщина, которую все время целовали в лоб. Не возражаете, Оксана, если вы будете первой, с кем мы начнем наши светские беседы?

— Ради бога, — женщина пожала плечами. — Но не думаю, что сообщу вам что-то новое и сногсшибательное. Впрочем, воля ваша, спрашивайте.

Он смотрел на нее, оценивая кругленькое скуластое лицо с остреньким подбородком и смешными щечками. Брови она выщипывала весьма оригинально — тонкие ниточки полумесяцами возвышались над глазами, придавая верхней половине лица какой-то неуловимо восточный облик. Строгое синее платье, фигурные икры в колготках телесного цвета, над талией неплохо бы поработать. Зачем она таскает на работе эти лодочки с иглообразными шпильками?

— Извините, Александр Борисович… вас ведь так зовут? — Девушка нетерпеливо заерзала. — Вы все молчите и молчите. А меня работа, между прочим, заждалась.

— Придется потерпеть вашей работе, Оксана Дмитриевна. Не знаю, как у вас, а у меня порой молчание неплохо сочетается с работой. Я ознакомился с протоколами бесед прокурорских работников с сотрудниками милиции и открыл для себя неожиданную вещь. Оказывается, вы несколько минут сидели практически рядом с потерпевшим и…

— И ни о чем не знала. — Оксана сделала большие глаза. — Ужас какой. Как вспомню, так снова орать тянет. Эту печальную историю я уже рассказывала несколько раз.

— Расскажите в последний. А я послушаю. У вас такой приятный голос.

Она вздрогнула, посмотрела на него как-то несмело, уткнула глаза в пол и начала повествовать. Эту историю она могла произносить уже со сцены, потому что вызубрила наизусть. Не такая уж она впечатлительная и слабовольная, как может показаться, просто эти трупы… В половине девятого утра, когда Оксана уже накрасилась, подготовила для работы канцелярские принадлежности, включила компьютер, из кабинета выглянул непосредственный шеф и отправил работать к Рябцеву — именно в это помещение, где она сейчас находится. Нужно было извлечь из компьютера следователя все материалы, касающиеся махинаций на мясоперерабатывающем заводе. Этим делом Рябцев занимался полтора года, накопил кучу бумаг и файлов, поэтому Оксана застряла надолго. Примерно в восемь сорок заглянула следователь Шеховцова, спросила, что Оксана тут делает. Она объяснила. Та спросила, где прокурор. Она сказала, что был на месте. Та ответила, что его нет на месте — в приемной пусто, у прокурора — только рыбки. Оксана сказала, что она не виновата. Следователь Шеховцова фыркнула и сказала, что будет у себя — наверху. В восемь сорок пять заглянул помощник прокурора Лопатников и тоже поинтересовался местонахождением прокурора. История повторилась. Лопатников посетовал, что прокурор ему нужен до зарезу и испарился. Потом возник вновь и рассказал новый анекдот. Идет маршрутка по городу, в салоне пассажиры, бабушка с авоськой, шофер веселый. Маршрутка подпрыгивает на ухабе, у бабушки что-то вываливается из авоськи, шофер в шутку замечает: «Что упало — все мое». Бабушка тоже не промах, парирует: «Ты, сынок, езжай поаккуратнее, а то я сейчас тоже упаду и буду вся твоя». Нормальный анекдот, подумал Турецкий, только я его слышал, кажется, в позапрошлом году. В восемь пятьдесят Оксана вышла покурить (имеется у нее такая пагубная привычка), прошла к западной лестнице — а это пятнадцать шагов. Там уже курила следователь Ситникова Евгения Владимировна. Покурили вместе, поболтали ни о чем. Разошлись минуты через четыре — следователь Ситникова отправилась к себе на первый этаж, а Оксана вернулась в кабинет Рябцева. Завершила работу — она это помнит точно — в девять ноль-восемь, потому что на заставке у Рябцева забавный циферблат, и то, что показывали стрелки, автоматически осело в памяти (Турецкий тут же сравнил показания времени в компьютере Рябцева с показаниями своих «сверхточных» часов — особых расхождений не нашел). Выключила компьютер, сгребла бумаги и неторопливо прошествовала к себе в приемную. При этом ни в коридоре, ни в приемной никого не было. Дверь в кабинет прокурора была плотно затворена. Села на место, подвела реснички, пока позволяло время. То есть в девять часов и десять минут она уже точно была за своим столом. Прокурор пришел минут через пять, тащил, отдуваясь, какие-то папки, сказал, что был в архиве, поинтересовался, не звонил ли кто, прошел к себе в кабинет.

Вернее, открыл дверь, замер в проеме и взялся за сердце. Такое поведение шефа не могло не заинтересовать Оксану, она встала, подошла, приподнялась на цыпочки. В кресле для приема посетителей сидел покойник, склонив голову, и смотрел на них стеклянными глазами.

Оксана орала так, что осипла. Обычная реакция — женщины всегда орут, когда видят мышей и покойников.

Турецкий задумался. И какой же зреет вывод? Взять за аксиому (пока условно), что Регерт вошел в кабинет прокурора в девять ноль-четыре. Никого не было, он сел в кресло, стал ждать. Через шесть минут вошла в приемную Оксана, могла и заглянуть к шефу. Несколько минут, чтобы провернуть убийство, у нее было. Спросила, по какому поводу визит, выслушала ответ, а далее действовала импульсивно, схватила первое, что попало под руку, огрела Регерта, убедилась, что процесс необратим, выскочила в приемную, стала судорожно красить реснички…

— Спасибо большое, Оксана Дмитриевна. — Он сделал пометку в блокноте. — Найдите, пожалуйста, следователя Шеховцову, скажите, что я хочу с ней побеседовать.

Он слушал, всматривался, запоминал. Каждые десять-пятнадцать минут перед глазами менялись лица. Все они были разные, в каждом он находил что-то настораживающее, в высказываниях искал вызывающие сомнения моменты. Во внешности следователя Шеховцовой не было ничего необычного. Удлиненное лицо, украшенное легкими очками в круглой оправе, морщинки усталости (да и возраста, чего уж там) в уголках глаз. Пепельные волосы собраны в пучок на затылке. Она вела себя спокойно, руки не дрожали, часто смотрела не на следователя из Москвы, а в окно, выходящее на парковку и кучку пожилых тополей, неохотно распускающих зеленые листочки.

— У вас неприятности, Анна Артуровна?

Женщина удивленно посмотрела на него.

— Кто вам сказал? — она пожала плечами. — Впрочем, вы правы. Неприятности — это моя жизнь. Разве у вас не так?

— Ну, не всегда. Бывает же что-то светлое.

— Бывает, — согласилась женщина, — но исключительно на бытовом уровне. Поесть, поспать, заглянуть на несколько минут в наивный сериал. Особенно мне нравится в жизни процесс засыпания… — Она посмотрела на собеседника долгим, ничего не значащим взглядом — такое ощущение, что разглядывала его мозг. — Мне самой начать рассказывать или предпочтем катехизис: вопрос-ответ?