– Откуй мечи! – восторженно проговорил Алатык и от переизбытка чувств стукнул себя огромным кулаком в широкую и крепкую, как дубовый ствол, грудь.

– Откуй мечи! – смущенно проронил Васька Ольха.

– Откуй! – кивнул Осьмий.

Мужчины покосились на Глеба. Тот пожал плечами и сказал:

– Ну, откуй.

Охотник Громол снял с головы кожаную шапку. Остальные последовали его примеру.

Кузнец-вещун пошатнулся, но устоял на ногах и обвел их лица спокойным серьезным взглядом, потом отступил от них на шаг и поклонился в сторону восхода солнца.

– Руки мои да не разучатся плавить железо из болотной руды! – пробасил он пьяным, но твердым голосом. – Руки мои да не устанут ковать из криц нержавеющее всепобедное оружие! Я откую мечи с острыми жалами на погибель злыдням!

– Слава Вакару! – провозгласил Громол.

– Слава! – хором поддержали Алатык, Васька Ольха и Осьмий.

– Слава, – буркнул Глеб, чувствуя себя полным идиотом.

Вакар повернулся и зашагал в кузницу.

Молодой молотобоец качал не спеша кожаные мехи, держа в руке рычаг из березовой жердинки. Кузнец Вакар взял намоленные угли, лежащие в берестяном кузовке, и насыпал их в горн.

Глеб с интересом наблюдал за ковкой мечей. Ему и раньше приходилось видеть что-то подобное. Когда он был на фестивале кузнечных мастеров в Витебске.

Он удивился, когда понял, что методика кузнецов из его времени почти полностью соответствовала этой.

Но было и отличие. Кузнецы на фестивале просто ковали железо. А Вакар – священнодействовал. Во время всей работы он беспрерывно бормотал заговоры. За боем молотов и шипением железа Глебу лишь изредка удавалось что-то расслышать.

– …заговариваю тебя, меч победный, на доброе дело… против гада морского и земного… против силы злой иноземной…

Вскоре два раскаленных меча в закалочных ножнах-оправах с ядовитым шипением опустились в корытце с жидкостью.

Потом последовал новый закал – во втором корытце, затем – в третьем. За закалкой последовал отжиг и отпуск – Глеб помнил, что это делается для снятия излишней ломкости меча. Наконец мечи были готовы. Рукоятки Вакар навинтил сам. Затем кузнец принялся за следующие мечи.

Еще до заката солнца Вакар вручил готовые мечи Громолу, Глебу, Алатыку, Ваське Ольхе и Осьмию.

Ночевать остались у кузнеца в избе. Не соваться же в Гиблое место на ночь глядя. Глебу выделили отдельную комнату – крошечную, но отдельную.

Вакар раздул трут. Потянуло гарью.

– Располагайся, – сказал кузнец и вышел из комнаты.

– Ольстра, – послышался из горницы его негромкий оклик, – принеси Глебу тюфяк!

– Да, батюшка.

Ольстра вскоре пришла с какой-то бесформенной темной грудой в руках. Бросив ее на лавку, она повернулась к Глебу и сказала:

– Можешь лягать.

Глеб взглянул на тюфяк и с любопытством поинтересовался:

– А чем он набит?

– Свежим мхом, – ответила Ольстра.

– Мхо-ом? – удивленно протянул Глеб. – На мхе мне спать еще не доводилось. Что ж, проведу ночь, как настоящий бойскаут.

– Чегось?

– Ничего. Не обращай внимания.

Ольстра, русоволосая скуластая дородная девка, улыбнулась:

– Ложись спать, чужеземец, набирайся сил. Утро вечера мудреней.

– Прям как в сказках, – улыбнулся Глеб. – А ты – Василиса Премудрая.

Девка отрицательно качнула головой:

– Не. Я Ольстра. Батюшка меня так в честь гофской чурочки обозвал. Сказывал, когда я народилась, сама на чурочку похожа была. Ну, покойной ночи!

Девка повернулась и вышла из комнаты. В горнице слышались негромкие голоса спутников Глеба. Он попробовал прислушаться, но, кроме обрывков фраз, ничего не расслышал.

Некоторое время Глеб с сомнением разглядывал и щупал тюфяк. Потом улегся на него и укрылся одеялом. Ничего, мягко. Даже уютно.

Вскоре бубнеж товарищей за стеной утих, и дом погрузился в тишину и мрак.

В каморке Глеба было жарко. Где-то скреблась мышь. На сердце у Глеба было тяжело, его томила бессонница. Откуда-то издалека до него донеслось тихое пение Ольстры.

Чего это она распелась ночью? – подумал Глеб. Гостей, что ли, баюкает? Что ж, наверное, у них так принято.

Слушая пение Ольстры и храп товарищей, Глеб думал: