Продвигались медленно, сторожко. Зырыли под ноги и старались не топать по проложенным через зеленку тропам, чтобы не нарваться на протипопехотку или на растяжку.

В какой то момент спустились в очередную ложбинку и вышли к заросшему камышом озерку, в которое впадал ручей. Измайлов отцепил фляжку. Краснов свою тоже ему передал. Земеля метнулся к ручью, набрать холодненькой водицы - хотя такие вещи и не приветствовались...

А там, по закону подлости - растяжка.

И нет Измайлова, царство ему Небесное...

– Солдат, тебя Ганка искала, - уже вечером, около восьми, заявил Коля Николаша.

– Ты бы женился на ней?! Она хорошая. Она мне бумажку дала, - он достал из кармана древнего, местами заштопанного пиджака, одетого на голое тело, скомканную купюру (это была пятисотрублевка).
– Коля бумажку маме отдаст. Зачем Коле деньги? Колю за деньги побили.

– Анна меня спрашивала?

– ...сломали Коле ногу... Сломали Коле ребра... Но Ганка - она хорошая, я у нее денюжку то взял.... Пусть мамка накупит на них конфет, Коля любит конфеты... А еще Коля любит песни петь. Давай послушаем, как Коля песни поет?! Я и сплясать могу!

Краснов досадливо поморщился. Коля Николаша, которого в одно время лечили в местной дурке, от которого отказались все, кроме "мамки", - он приходится ей двоюродным братом - способен был нести еще и не такую "пургу". И если его "заклинит", то хрен потом до него достучишься - это ватная стена, а не человек.

– Коля, потом... потом споешь и спляшешь! Ты говорил, что Аня меня искала? Дочь тетки Вари, да?
– он показал на соседский участок, где из за живой изгороди и фруктовых деревьев выглядывала оцинкованная крыша недавно перестроенного двухэтажного кирпичного дома.
– Когда она приходила?

Коля Николаша переступил босыми ногами, как будто собирался прямо сейчас пуститься в пляс, но сдержал свой порыв...

Он хитро сощурился, спрятал "бумажку" в карман, затем показал два пальца.

– Два дня назад? В воскресенье приходила, так?

– Так. И денежку мне дала на конфеты...

– Про меня спрашивала?

– Мама ей сказала, что ты уехал...

– Блин...
– процедил Краснов.
– О от бабье... Ну не насовсем же уехал?!

– А я Ганке сказал, што ты поехал к Федору... Я всегда правду говорю! Зачем врать? Ганка меня часто про тебя спрашивала.... Как там, говорит, наш солдат? Что пишет, какие новости? Она умная, в Москве учится, понял?! Мы с ней песни пели... она - добрая! А этот... этот...
– Коля Николаша вдруг оскалил зубы и протопнул ногой.
– Он плохой... плохой... чужой! Он ее обидит, обманет!

Краснов опешил.

– Кто? Ты про кого это говоришь, Коля?

– Бандит он... плохой человек!

– Кто? Как выглядит?

– Тахир его зовут...

– А а... вон оно что, - задумчиво произнес Краснов.
– А он что... этот Тахир... Приезжал сюда, к нам, на Вагонную?

Коля Николаша вновь показал два пальца.

– Два раза здесь был? То есть у нее, у Анны? Так?

Тот энергично закивал: сначала вверх вниз, потом - слева направо.

– У него хорошая машина. Коля все марки знает, Коля сам машины чинил...

– Да знаю, знаю...

– Хорошая машина, красивая. Джип. Цвета "мокрый асфальт". "Тойота"! А сам он - нехороший, злой. Тетка Варя его в дом не пустила. Два дня назад он опять приезжал...

– Вон оно как...

– Ганка к нему вышла... но не надолго! Он хотел, чтобы Ганка с ним куда то поехала... Звал ее сесть в свою машину!

– А что она?

– Сказала - не хочу! не поеду! Коля стоял рядом, все слышал. Я ему сказал: "Ты злой, нехороший! Она тебя не любит! Вернется наш солдат, побьет тебя! А нет, я тебя своей палкой сам излуплю!!" - Коля Николаша вновь притопнул заскорузлой пяткой и погрозился кому то своей сучковатой крепкой палицей.
– Потом вышла тетка Варя и увела Ганку в дом... А этот... этот... разозлился! Перед тем, как сесть в машину... красивая... джип... "Тойота"... знаешь, да?.. Он... этот Тахир... что то сказал на не нашем языке! Как будто выругался! А потом... потом сделал так...

Коля Николаша чуть попятился, переложил палку в левую руку, а большим пальцем правой чиркнул себя по горлу, чуть ниже спутанной бороденки...

Краснов прошел в дом. Переоделся в джинсы, надел свежую майку. Включил мобилу на подзарядку. Тот эпизод, когда в ночь с пятницы на субботу Аня влепила ему пощечину, тревожил его все последние дни. Бередил, беспокоил, как заноза, которая выбаливала, "дергала", но которую никак не получалось извлечь. Щека, кажется, горит и по сию пору. Надо сказать, что били его не раз и не два: все детство, всю юность, почитай, не вылезал из драк и разборок. Сам легко пускал в ход кулаки, но и получать доводилось, не один он мастак "махаться". Да и в армии всякого довелось хлебнуть: бывало, что и ногами пинали, даже ребро в учебке сломали...

Но это то понятно, объяснимо. А тут за что получил то?

За то, что вмешался? Что не позволил каким то приезжим зверушкам выеб...ся на глазах у всех, как они это любят? За то, что ответил за "русскую свинью"?

Эххх...

Он вдруг вспомнил, что Аня дала ему номер своего мобильного (который он - по даденной ею бумажке - забил в память своей трубки). Позвонить, что ли? Или сходить к ним без звонка: эдак по соседски, типа "у меня тут соль закончилась, не выручите?"...