– Хорошо, Дима... отдыхайте.

– Как у Николаича здоровье то?
– поинтересовался Краснов.
– Отпустило?

– Да вот недавно только прилег... Ты, Дима, если что... не стесняйся! Я дверь не запираю. И Дарье скажи, что... В общем, вы не в гостях, а у родных. Так что чувствуйте себя, как дома.

– Спасибо, Тимофеевна, - он приобнял женщину за плечи.
– Золотой вы наш человек... Ну все, спокойной ночи.

– Спокойной. И храни вас Господь.

Несколько минут Краснов и "смуглянка" оставались на открытом воздухе. Невдалеке, за рощей, где имелось небольшое озеро - настоящее, а не искусственный водоем - лягушки квакушки устроили настоящий концерт... Временами было слышно, как возле будки, оборудованной возле дома, прохаживается Машка - дядя на ночь сажает собаку на длинную цепь. Ворчит, приглушенно порыкивает, беспокоится: то ли полная луна тому причина, то ли овчарка недовольна тем, что молодежь все никак не может успокоиться, колобродит по участку в эту полуночную пору...

Они стояли молча, обнявшись, под крупными звездами, под серебристым лунным светом - волшебная, космическая ночь.

Потом перебрались в просторный деревянный сарай. Именно здесь, на сеновале, и предпочитал ночевать Краснов, когда приезжал погостить на хутор Татаринцева. В самом дальнем углу сеновала, - чтобы попасть туда, следует подняться сначала по деревянной лестнице - на разровненном, спрессованном участке уложен большой поролоновый матрац. В комплект к нему имеются подушка, простыня и тонкое одеяло. Нигде и никогда Краснов не спал так крепко, так сладко, как здесь, на сеновале, на дядином хуторе, вдали от шумной городской цивилизации...

– Хорошо здесь, - сказала Дарья.
– Дима, включи, пожалуйста, фонарь... посвети мне.

Он включил "бошевский" фонарь с подсиненным фильтром, которым его еще раньше снабдил дядя. "Смуглянка" хорошо знакомым ему жестом сняла через голову сарафан. Отложила в сторону одеяло, опустилась коленями на застеленный одной лишь простыней матрац; затем легла на спину.

– Ну что же ты?
– она требовательно похлопала ладошкой по простыне.
– Выключай свет...

Он выключил фонарь, снял одежду и прилег рядом. "Смуглянка" - она лежала на левом боку - обняла его, прижалась всем своим юным, жадным, зовущим телом...

– Дим, ты только не думай...

– А я и не думаю...

– Нет, нет... не перебивай! Ты не думай, что я с тобой здесь потому, что мне от тебя что то нужно! Ну да... конечно... я хочу, чтобы ты помог мне! Больше ведь некому?! Но... Но мне с тобой хорошо! Понимаешь?!

– Понимаю...

– Ничего то вы мужчины не понимаете!
– она осыпала его лицо быстрыми поцелуями и лишь затем продолжила свою мысль.
– Вот ты опять... как зверь... насторожен! напряжен! Ну ты можешь расслабиться хоть на часик другой?! Не думать ни о чем... кроме... кроме, как о нас с тобой?!

– Ну а я чего?! Я как раз именно о нас и думаю!

– Ты, Дима, не бойся...

– А чего мне тебя бояться?

– Ты вот думаешь... наверное... а вдруг она какая нибудь больная? Или - заразная? Вот она - то есть я - лезет ко мне, а вдруг какую нибудь болезнь от нее подхвачу?! Ведь так?

– Глупости! Ни о чем таком я сейчас не размышляю!

– Не ври мне. Ты же меня совсем не знаешь?! И у тебя сейчас всякие разные мысли в голове роятся...

– А ты что, умеешь чужие мысли читать?

– Не всех подряд. Но твои - читаю.

– Ну? И о чем я сейчас, по твоему, думаю?

– Дима, ты волен думать, что хочешь. Но я тебе одно скажу. Вернее, повторю уже сказанное. Я - не шлюха. Меня держали у Мансура в заложницах... но за все время ко мне ни один мужчина так и не прикоснулся!

– В заложницах? Как это понимать?

– Слишком долго рассказывать. Ты же сам недавно говорил, что я должна "фильтровать базар", не так ли? Я ведь тебя тоже не обо всем выспрашиваю! Уверена, что и у тебя найдутся какие то тайны, которые ты не хочешь... и не станешь открывать!

– Допустим. Но ты учти, Дарья, одну вещь. Именно ты...навяза... обратилась ко мне за помощью! А не наоборот! Именно ты просишь меня отвезти тебя в Москву! При том, что у тебя нет ни документов, ни денег... Кстати. Что ты там говорила про Тахира? Раньше, когда мы с тобой той ночью в голом поле разговаривали?!

– Тахир?
– она прижалась еще плотнее, так что он чувствовал бедром ее горячее пульсирующее лоно.
– Ну да... есть такой человек. А почему ты спрашиваешь?

– Ты сама сказала, что боишься их. Мансура и Тахира. Про Мансура более или менее понятно. Он чурка...

– Не говори так больше!
– она довольно чувствительно ущипнула его за руку.
– Это мерзкое слово... так нельзя говорить про людей!

– Ну хорошо... таджик. Он там вроде старший среди всех этих держателей кафе и мотелей, так?

– Да, это верно. Его все остальные "кулябские" слушаются.

– Кулябские?

– Выходцы из города Куляб и области...

– А где это?

– На юге Таджикистана, недалеко от афганской границы. Древний... очень красивый город. Самый древний в республике, не то что Душанбе, которому всего то восемь десятков лет. Я, кстати, не люблю Душанбе...