— Почему ты не разрабатываешь руку? — спросил он.

Я молчала.

— Снова мне назло?! — крикнул он.

Во мне что-то затрепетало и никак не хотело успокаиваться.

Я молчала.

— Я для тебя из кожи вон лезу! Но тебе, конечно, и этого мало. С меня хватит!

Я очень скоро стала прежней, такой, как раньше.

Вот только месячные задерживались, хотя я отчаянно молилась, чтобы не быть беременной: «Боже, если Ты существуешь, не допусти этого, пожалуйста, хотя я знаю, что нельзя о таком просить…

Когда-нибудь, в будущем… Но сейчас позволь мне не иметь этого ребенка».

Почему я не помнила того, что сегодня так хорошо помню?

Почему я раньше не могла это вспомнить?

Почему сегодня я вижу тот вечер так четко, словно это произошло вчера, а не годы назад?

— А что бы ты сделал, если у меня был такой муж? — спросила я тебя после какой-то программы, какого-то очередного ток-шоу на тему насилия, какой-то очередной болтовни с жертвами, которые смело рассуждали в кадре о своих мужьях, а потом возвращались домой, к этим самым мужьям.

Ты сказал:

— Убил бы сукина сына. — И это был первый и последний раз, когда я услышала из твоих уст бранное слово.

Наверное, ты все-таки не в силах предвидеть всё, потому что тогда я не хотела, чтобы ты кого-то убивал.

А может быть, если бы я помнила, что ты сказал тогда, то рассказала бы тебе обо всем.

Но я никому не могла об этом сказать.

Потому что получилось бы, как всегда — раз он тебя ударил, значит, у него был повод.

Ведь без повода никто никого не бьет.

Внезапно.

Стулом.

Кулаком.

Наотмашь.

Ночью.

Утром.

До обеда.

В ванной.

Нет, такое невозможно.

Сама напросилась.

Может, ей это нравится.

Если бы не нравилось, что бьют, ушла бы, правда?

Неправда.

Когда тебя кто-то унижает, света Божьего не видишь. Внешний мир перестает существовать. Нет родителей, нет юристов, нет психотерапевтов, нет друзей. Есть только ты и он. Мучитель. От него зависит, выспишься ты или нет. Остановит ли он машину на автозаправке, если тебе хочется писать, или тебе придется терпеть до самого дома. Будет день удачным, и переживешь ли ты его.

Обо всем этом узнаёшь, только когда поживешь с ним. Не раньше. Это как со смертью: какова она, знает только тот, кто уже умер.

И снова вокруг — четыре стены и никакой возможности вернуть к жизни доктора Джекила. Он, правда, порой появляется, но лишь на миг. Зато со мной уже свершилось чудо. Или проклятие. Как мне смириться с тем, что ребенок уже обосновался в моей матке? Уже связан со мной зачатками плаценты и пуповины. Уже развиваются его крохотные клетки, формируются органы. Вероятно, у него уже есть голова, она вначале такая большая…

И мой ребенок с каждым днем растет.

А муж на вопрос: «Который час?» отвечает:

— А что? Я уже тебе мешаю? Недостаточно много работаю? Тебе мало всего этого? Что еще для тебя сделать? Ну!!!

Поэтому я не говорю ему о ребенке. Пока. Не хочу, чтобы он меня дергал, берегу себя, стараюсь не переутомляться, поливаю цветы и чищу столовые приборы. Возвращаюсь с работы усталая и хлопочу по хозяйству. И снова все делаю не так.

— Что ты хочешь мне доказать?! К черту! Я сыт всем этим по горло! Ты еще пожалеешь!

Так шли неделя за неделей.

— Купи продукты, — говорил он и оставлял двести злотых на черной столешнице в красной кухне, которую я ненавидела.

Я шла в магазин.

— Ты не отчиталась, сколько потратила, — говорил он.

Я мысленно, по памяти, складывала в столбик: крупа, говядина, помидоры…

— Я хочу знать, к примеру, сколько стоили помидоры, — заметил он. — Неужели так трудно все записывать?

Помидоры я покупала вместе с зеленью, солеными огурцами для рассольника и яблоками. Всего заплатила около ста злотых.

— Ты не понимаешь, что я спрашиваю? Сколько стоили помидоры?

— За помидоры, яблоки и огурцы я заплатила около ста злотых.

— Вот сучка! Притворяешься, опять притворяешься!

Я вся сжималась от ужаса. Мой муж — образованный, владеющий двумя языками, воспитанный человек, который обращается к своей матери на «вы», а ведь такое редко нынче встречается: (Мама, позвольте…, Вы не хотели бы?..), — уважителен с другими. Но я для него — сучка.

Кухня была вся такая глянцевая, чужая, в ней негде спрятаться. Я готова была врасти в стену и стать невидимой.