— Мне моя жизнь не дорога, — и газанул.

Мое сердце бешено бьется, набирая скорость, как спидометр автомобиля, трепещет, в голове стучит, я чувствую выброс адреналина; я кладу руку ему на ширинку и шепчу:

— Но ведь я так люблю заниматься с тобой любовью. — Мне не пришло в голову ничего другого.

И он сбавил скорость, и засмеялся:

— Вот видишь, ты не боишься, и когда захочешь, умеешь сделать мне приятное. Ну, не убирай свою руку, я буду ехать спокойно, такой ты мне нравишься.

И я не убирала руки до самого Кракова.

Я не хотела быть плохой. Но понимала, что меня бес попутал, коль скоро хотя бы на секунду мелькнула в голове мысль об этом дурмане.

Тогда я начала молиться.

И хотела понять, почему.

Возможно, если бы я умела его любить, он был бы другим?

Но я его уже не любила.

Уже только боялась.

И когда я поняла, что так будет всегда, все стало меняться с каждым днем, без моего участия. Не из-за меня. Не потому, что я чего-то не сделала, и не потому, что сделала что-то.

Знаешь, вчера я наконец взялась за уборку здесь, в кухне, и выбросила почти все. Крышки от кастрюль, которых давно уже не было, кастрюли без крышек, сковородки без ручек, которые когда-то должны были быть, по-видимому, припаяны и которые уже никогда никто не починит, баночки с домашними заготовками, неизвестно когда сделанными. Я оставила только сахар, потому что в муке были черные червячки. Вылила лимонный сок. Вымыла окно.

Я даже газовую плиту отодвинула, чтобы почистить. Теперь она выглядит намного лучше. Правда, все равно очень старая, надо будет ее заменить.

Диван и два кресла я отдаю Марте, потому что она сняла квартиру и у нее пока нет мебели, ей они пригодятся. Вот видишь, помаленьку-полегоньку, но я все привожу в порядок.

Все стало меняться с каждым днем, когда я сломала руку.

Он ударил меня сильно, что есть мочи, спортивной штангой, полуторакилограммовой.

Он только на минуту вышел в спальню, я думала, что он закончил заниматься и пошел переодеться, что он не смотрит телевизор, и переключила на другой канал.

— Ты всегда все делаешь мне назло!! — заорал он и схватил меня одной рукой, а в другой у него была эта штанга, или что-то там, не знаю, как это называется.

И ударил.

Я ощутила такую резкую боль, что поняла: рука сломана. Я упала на колени, без слов, а рука опухала прямо на глазах. Я видела носки его обуви, он был в кроссовках, и штанины спортивного костюма, потому что он делал гимнастику, и не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой.

— Не притворяйся, черт побери!

Я застыла на коленях неподвижно, и видела только эти кроссовки, эти штаны. А потом его всего, целиком. Он присел.

Рука стала вдвое толще, я не думала, что она так быстро, так моментально опухнет, думала, что, может, поболит немного или что будет синяк, она еще никогда не распухала так сильно.

— Боже, что я с тобой сделал… — прошептал он.

И тогда я отважилась взглянуть на него.

Он был бледен.

Он подал мне руку, я вся съежилась.

— Ханя, Ханя… — сказал он тихо.

Я поднялась. Рука повисла плетью и заболела еще сильней. «Надо немедленно снять обручальное кольцо, — подумала я, — потом будет поздно», и с трудом стащила его с распухающего пальца.

— Едем в травмпункт. Господи, прости меня… — пробормотал он себе под нос.

Мы поехали в травмпункт. Он вел машину медленно и сосредоточенно. Сейчас у него было лицо человека, с которым я когда-то познакомилась, а потом полюбила и за которого вышла замуж. А не того, с которым потом жила.

В травмпункте мы были через пятнадцать минут. Какая-то женщина велела нам ждать. Мы сидели в приемном покое, возле человека с окровавленным лицом, он прижимал ко лбу какую-то тряпку, но несмотря на это, кровь шла и шла не переставая.

Мой муж сидел рядом со мной, опустив голову, а потом встал и подошел к той женщине, которая велела нам ждать.

— Вы не понимаете, что моей жене больно? — сказал он, и я убедилась, что он действительно беспокоится обо мне: в его тоне было нечто такое, что та женщина ушла в кабинет, а затем сразу же пригласила нас к врачу.

— О, как это ужасно выглядит, — сказал доктор. Я охнула, когда он осторожно прикоснулся к моей руке. — Сначала надо сделать рентген, — и он начал выписывать направление, а потом поднял на меня свои серые глаза и спросил: — Как это произошло?