Всем моим существом я знаю, что приведет это к погибели и смерти, простонал Шевания. Я болен от страха так же, как Амнон болен от желания.

Он и вправду дрожал всем телом и вынужден был опереться о дверной косяк.

Ты всегда останешься отроком, который играет на кинноре, сказала царица, и в словах этих сквозила мягкая и незлобивая, но, пожалуй, и унизительная насмешка.

Да, отвечал Шевания. Я на это уповаю.

Потом Вирсавия объяснила Шевании, что он скажет Ионадаву, а Ионадав — Амнону, и был это не просто добрый и благонамеренный совет, нет, то, что им предстояло устроить и исполнить, было единственно возможным и неотвратимым:

Пусть Амнон остается в постели, даже если огонь у него внутри поутихнет, должно ему оставаться в постели, и пусть он пошлет царю гонца, что на него-де напала смертельная лихорадка и хочет он в последний раз увидеть отца своего и принять от него благословение, ведь надобно ему взять царское напутствие с собой в царство мертвых, в преисподнюю, лихорадка гложет дух его и кровь, пусть скажет Амнон: ты не должен забывать о моем праве перворожденного.

Вирсавия рассеянно качала на колене подростка Соломона, который перебирал пальцами массивную золотую цепь у нее на шее, а она прижималась щекою к его кудрям и говорила, будто обращаясь к нему:

Когда же царь придет, пусть Ионадав прикроет Амнона так, чтобы видно было только бескровное лицо его, царь не должен заметить, какая часть Амнонова тела притянула к себе всю его кровь, и пусть Амнон скажет отцу, что ждет смерти как избавления, ведь жизнь никогда не дарила ему подлинной радости, поистине его место средь теней преисподней, он уже начал упражняться в бескровности и прозрачности. А когда царь нехотя, по долгу родителя положит руку ему на лоб, пусть он со вздохом скажет: последним утешением для меня, прежде чем испущу я дух мой, было бы — увидеть у моего одра Фамарь, ты ведь знаешь Фамарь, сестру Авессалома, ту, с чистым голосом и бегучим взором, твою дочь; пусть придет она к моему одру и испечет для меня хлеб из пшеницы и ячменя. Пропитание мне на дорогу.

В этой маленькой радости царь Амнону не откажет.

А когда Фамарь придет к нему, когда испечет она хлеб и подаст ему, пусть он возьмет ее к себе и положит рядом — женщина, которая предлагает мужчине свежевыпеченный хлеб, совершенно беспомощна, жарко ей от работы и от горячей печи, и сердце ее переполнено щедростью и любовью; потом она будет лежать в его объятиях и разделит с ним хлеб.

Это все? — спросил Шевания.

Да, сказала Вирсавия. Это все.

А что же случится потом?

Потом? Ничего. Потом она будет принадлежать ему. Царь обрадуется, что он выздоровел. И подумает: Господь сохранил его.

Сохранил?

Все, что будет избрано, сначала надобно сохранить. То, что отбрасывают прочь, никогда не будет избрано. Пусть Ионадав скажет Амнону еще и это: сначала будешь сохранен, потом избран.

И Шевания пошел к Ионадаву, а Ионадав пошел к Амнону. Тот лежал в постели и не притронулся к вину, поданному другом, и даже хлеба не просил. Однако внимательно выслушал хитроумный замысел, который изложил ему Ионадав.

Без твоего дружества мне бы этого не выдержать, сказал он.

Никто из тех, кого я знаю, не окружен большим дружеством, чем ты, отвечал Ионадав.

Царь Давид тотчас понял, какая болезнь одолела Амнона, это недомогание было знакомо ему так же, как прокаженному знакома белая, будто покрытая инеем кожа и гнойные язвы.

Кто она? — спросил царь.

Никто, ответил Амнон.

Ты должен сказать мне, кто она. Ты получишь ее, я дам тебе ее в подарок из моих рук, кто бы она ни была.

Она тень Господа. Тень, что царит в обители мертвых.

Тень Господа?

Да.

Тень Иеговы?

Да.

Ты думаешь, дело обстоит так?

Да, отче, именно так.

Она — это Господь? — испытующе и с некоторой неприязнью спросил Давид.

В обители мертвых все мы превращаемся в тени, устало и безучастно объяснил Амнон. И Господь тоже.

Я принес тебе виноградную лепешку и мед.

Спасибо, отче, сказал Амнон. Но я сыт моею мукой.

Капельку меда? — предложил Давид.

Нет, даже этого не хочу.

Щеки Амнона потеряли обычную свою округлость, а тучные складки под глазами его превратились в глубокие борозды, где крупными каплями собирались слезы.

Я постился, сказал царь. Но я всегда совершал это посредством голода, ведь именно голод сообщает посту его благочестивое содержание. Если человек не голодает, Господь не укрепляется его постом.

Ионадав приносил мне вино, сказал Амнон. Но я был не в силах пить вино.

Поститься без голода и жажды бессмысленно, заклинал царь, с тем же успехом ты мог бы и есть и пить.