Мне и жить не хочется, сказал Амнон. Душа моя жаждет лишь смертной прохлады.

И увидел царь Давид бессилие свое и решил предаться бессилию, на это сил у него достанет, он страшился того, что скажет Амнон, если принужден будет открыть, кто она, та, что навлекла на него это отчаянное желание, не имел Давид мужества услышать ее имя. И он наклонился к постели, с мучительной неохотою положил руку на лоб Амнона и сказал:

Есть ли у тебя какое-нибудь желание?

Кроме твоего благословения?

Я даю тебе его.

Кроме этого? Иного желания у меня нет.

Никакого?

Я мог бы, конечно, придумать какое-нибудь совершенно излишнее желание, только чтобы угодить тебе, тихо простонал Амнон.

Придумай, сказал Давид.

Что ж, в таком случае пусть это будет лепешка. Простая круглая лепешка для дорожного пропитания. Из пшеницы и ячменя.

Он говорил очень медленно, будто с трудом подбирал слова, одно за другим.

Да? — сказал Давид.

Если бы Фамарь, сестра моя и твоя дочь, которая в еще большей мере сестра Авессалома, пришла сюда и испекла лепешку, может статься, это ненадолго послужило бы мне утешением.

Когда произнес Амнон ее имя, царь вздрогнул и тотчас отнял руку от потного его лба.

Мне следовало заставить его произнести имя, думал царь. Но я позволил ему сказать это по собственной воле, почти в невинности. Я бессилен.

Пусть она приготовит лепешку при моих глазах, может статься, я в последний раз порадуюсь жизни, когда увижу, как руки ее месят тесто, и почую запах закваски.

Хлеб последнего пути должен быть пресным, сказал царь, который явственно слышал вожделение, глубоко укрытое в печальном голосе сына.

Этот путь недалек, защищался Амнон. Мне остался всего лишь один шаг до обители мертвых.

Я пришлю ее к тебе, сказал царь. Пришлю сей же час. И муку тоже пришлю. И закваску. Все подарю тебе.

Засим он торопливо поднялся и ушел, взявши с собою виноградную лепешку и мед, единственное, что он оставил, было благословение.

Но прежде чем отпустить Фамарь, он пошел к Господу и спросил у Него совета. Но Господь ответил так, как обычно:

Всякое обещание царя дано пред Богом.

Обо всем, что потом случилось, Вирсавия узнала от Шевании; голос его звучал тихо и опасливо, он был в смущении, хотя она ведь все это предвидела, иные слова он старался как бы скрыть в покашливаниях и запинках, избегал и всех описательных мановений, какими обыкновенно сопровождал свою речь.

Фамарь замесила тесто у постели Амнона, вся комната наполнилась ароматом зерна и закваски, пальцы у девушки были нежные и проворные, однако ж и сильные, казалось, в особенности эти непорочные и вместе на удивление искушенные пальцы привлекали внимание больного, они сгибались и выпрямлялись в естественных, равномерных движениях; когда она погружала их в тесто, слышалось легкое пыхтение, а когда вытаскивала, тесто отзывалось шипящим чмоканьем, которое шло не иначе как от сочности его и влажности. Она дышала в ритме своих движений, и щеки ее рдели будто гранатовые яблоки.

Ты понимаешь?

Да, понимаю. Продолжай!

И вот слепила она лепешку, круглую лепешку с глубокой ямкой посредине, выложила ее на сковороду и пошла к печи, что позади Амнонова дома, Амнон к этому времени уже так взволновался, что, когда она покинула его, впал в беспамятство. Ионадав кропил ему лицо алоем, а я растирал елеем грудь его, но очнулся он, лишь когда Фамарь возвратилась с испеченной лепешкою. И она спросила:

Преломить ли мне ее? Голос у нее был тихий и хриплый, она все еще тяжело дышала.

Да. Преломи, сказал Амнон.

И она взяла лепешку из сковороды, и преломила ее, и спросила: положить ли ее пред тобою?

Нет, сказал Амнон, подай мне ее из твоих рук.

Потом он велел нам оставить их наедине, его и сестру его Фамарь, и мы вышли от него, Ионадав и я, мы вправду тихонько удалились, ибо мы тоже чувствовали, что и нас вот-вот одолеет эта постыдная горячка; и то, что я могу сообщить тебе в продолжение, а пожалуй, и в завершение этой истории, почти необъяснимо.

Да, я понимаю. Я знаю тебя, Шевания. Продолжай!

Она подошла к его постели, в правой руке она держала преломленную лепешку, а левой стянула на груди одежду свою, и лепешку она протягивала так, как протягивают пищу плененному хищнику, лепешка благоухала, как хлебная нива под полуденным солнцем.

Подойди ближе, сказал он. Подойди и сядь на мою постель.

И она подошла и села, но осторожно, на самый краешек, будто готова была в любое мгновение снова встать, и спросила: правда ли, что ты умрешь?

Теперь уже не умру, теперь ты со мною.