Карпати отвернулся с презрением и вышел, хлопнув дверью. Только в карете подумалось ему: почему не дал он затрещину этому грубияну? Спасибо еще должен сказать за эту его забывчивость.

Но от ремесленника-то, простого столяра с грубыми ручищами, кто бы мог подобного самообладания ожидать? Натура необузданная, сангвиническая – и так достойно, не вспыхнув, не вспылив, дал почувствовать свою неприязнь растерянному кавалеру!

Рассказать об этой сцене приятелям Абеллино не решился. Какую версию ни преподнеси, при любой ремесленник выглядит победителем – это он слишком хорошо сознавал.

Но тем дело еще не кончилось.

Болтаи не стал рассовывать деньги обратно по ящикам, а взял и отнес в «Пресбургер [189] цайтунг», к ее достойному редактору, и вышеозначенная газета поместила на другой день на своих страницах следующее объявление:

«Шестьсот четыре форинта и тридцать крейцеров поступило от местного жителя, отца семейства, на больницу для лиц мещанского сословия, каковой суммой изволил одарить приемную дочь жертвователя его благородие Бела Карпати, она же почла разумным обратить ее на более угодные богу цели».

История нашей общественной жизни не запомнит такого афронта.

Случай наделал шума, ведь названное имя прекрасно было известно в свете. Кто потешался над странным объявлением, кто ужасался. Несколько остроумцев из-за зеленого стола в собрании принялись превозносить Абеллино за участие к страждущему человечеству; юные титаны ярились и бесновались, твердя, что подобных обид не прощают. Абеллино целый день рыскал по городу, ища, кого вызвать на дуэль; наконец цветом элегантной молодежи на совете у девиц Майер было решено направить вызов самому главе семейства.

Как? Почтенному Болтаи? Мастеру-мебельщику? Более чем странно.

А не примет если? Тогда оскорблять его на каждом шагу, пока из Пожони не удерет.

Но чего же они добьются этим?

Того, что филистер струсит. Раскается, уймется, хвост подожмет. А что может быть лучше недруга раскаянного, присмиревшего: ведь он постарается искупить содеянное. И тогда… тогда фея, которую стерег побежденный дракон, станет легкой добычей.

Сама жизнь давала право на подобные предположенья. Сколько, бывало, раз не устающий донимать противника задира не только прекращал нападки, стоило припугнуть его хорошенько, но даже в тишайшего, нежнейшего друга обращался.

А сомнения в том, приличествует ли магнату драться с ремесленником, который, может быть, даже не дворянин, а если и дворянин, так всякого решпекта лишился, взявшись за простую работу, решив жить своим трудом, – такие сомненья, повторяем, вовсе не шли в расчет. Известно ведь, как робкие эти филистеры меняются в лице, доведись им на крестный ход в день тела Христова из собственного ружья в воздух выпалить, а уж вызова на дуэль филистер и подавно не примет, он объяснения предпочтет представить, то есть извиниться, да спрыснуть мировую. И тут-то маленькая наша затворница, как Геба, вином наполнит кубки, а любовью – сердца.

Естественный ход событий в делах такого рода!

Так что под вечер Абеллино послал к столяру своих секундантов.

Один был Ливиус, дуэльный авторитет, чье слово – закон в деле чести для юношей из общества, который с самим Виктором Гюго трудился над «code du duel». [190] Другой – Конрад, мадьярский аристократ гиператлетического сложения, к чьим услугам с неизменным успехом прибегала поэтому каждая сторона, если опасалась, что вызываемый не удержится в границах приличий, фальстафово телосложение дополнялось импонирующей физиономией, а голос мог и медведя обратно в берлогу прогнать.

Вооружась pro superabundant [191] и письменным вызовом, буде филистер начнет отпираться или скроется, паче чаянья, от них, два достойных кавалера разыскали жилище мастера и проникли к нему в контору.

Мастера не было дома. Рано утром он сел с Терезой и Фанни в возок и уехал, – судя по дорожным сборам, надолго.

В конторе сидел в одиночестве Шандор и набрасывал образцы мебели на прикрепленном к доске листе бумаги.

Два джентльмена сказали ему «бонжур», юноша ответил тем же и, встав из-за стола, осведомился, чем может служить.

– Гм-гм, молодой человек! – прогремел Конрад. – Это дом мастера Болтаи?

– Да, – отвечал Шандор, несколько недоумевая, к чему столь грозный тон.

Отдуваясь шумно, точно сказочный дракон, учуявший человеческий дух, Конрад обвел контору глазами и бросил совсем уж утробным басом:

– Надо мастера позвать.

– Его дома нет.

– А, что я говорил? – буркнул Конрад, кинув взгляд на Ливиуса.

И, положив один кулак на стол, а другой заведя за спину, приблизил свирепо голову прямо к лицу юноши.