Он терпеливо ждет с улыбкой на губах, и кажется таким галантным, словно вельможа восемнадцатого века. Как можно отказать? Как можно верить, что он монстр, безжалостно уничтожающий всех, кто встал у него на пути?

Я медленно делаю шаг навстречу, покорно касаюсь его холодной руки. Он жадно хватает мою ладонь, – это похоже на бросок ядовитой змеи, – и закрывает глаза на долгое мгновение. Я ничего не чувствую, только холод и твердость его кожи. Кожа не такая, как у Эдварда, она кажется более хрупкой. Возможно, этому вампиру не одна сотня лет. Боюсь представить, сколько именно.

Я пытаюсь контролировать свои мысли, но терплю крах. Мне страшно, что он прочтет что-то неправильное и осудит меня. Мои мысли далеки от идеальных. Я чувствую себя на принудительной исповеди, после которой меня отправят прямиком в ад. Может быть, так и будет, если учесть то, что я намереваюсь сделать…

Вампиры ропщут. В основном, говорят о том, что поведение Аро не имеет смысла, и нас надо немедленно, не теряя времени убить. А после этого делать то, к чему они привыкли. Обсуждают сложности уничтожения такой защищенной организации, как Бюро. Говорят о привлечении специальных подрывников, чтобы не марать собственные руки. Мое сердце от их обсуждений раз за разом падает в пропасть. Я задаюсь вопросом, сколько людей они убьют и сколько уже убили? Тех, кто узнал… и тех, кто просто сошел за обед… Я и Эдвард, а также десятки работников Бюро – для них нет разницы, единицы или сотни. Возможно, многими историческими фактами, - такими, как, например, чума, - мы обязаны существованию вампиров. Если останусь жива, я обязательно исследую этот исторический момент…

Сеанс закончен, и Аро отпускает мою руку. Его лицо вдруг растягивается от улыбки. Удивленной, почти восхищенной улыбки – такие бывают у безумных ученых, когда они собираются совершить опасное открытие, способное уничтожить весь мир.

– Давай, девочка, произнеси свою идею вслух. Мне она нравится. – Он выглядит так, словно забавляется с мышкой, неожиданно захотевшей побыть кошкой. Ему любопытно посмотреть, что из этого получится. Но я удивлена и рада, что направление моих мыслей не возмутило его, а, напротив, пришлось по вкусу.

– Неужели ты доверишь важное дело смертной? – выплевывает Джейн, и я с отвращением смотрю на нее. Меня оскорбляет ее пренебрежение.

– Не простому человеку, - миролюбиво поправляет Аро, - а специальному агенту ФБР. Все пройдет тихо и гладко, а не этого ли мы хотим? К тому же, всегда лучше переложить ответственность на кого-то другого, чем рисковать самим.

– Да она обманет нас при первой же возможности, - шипит вампир у двери.

Аро бросает на него уничтожающий взгляд.

– По-твоему, меня возможно обмануть, брат Алек? – осаждает он сурово. – По-твоему, она сможет мне солгать?!

Все вампиры подавленно замирают. Видно, какую огромную власть имеет Аро в их рядах. Никто больше не позволяет себе возражений.

Убедившись, что остальные не собираются оспаривать решение, Аро смотрит на меня, и мое сердце сжимается от стыда за то, что я собираюсь совершить.

– Что ж… - Я с усилием выдыхаю и неуверенно делаю шаг в сторону от Джейн. Она с шипением хватает меня за руку, но Аро властным движением приказывает ей меня отпустить. Он заинтересованно наблюдает, как я подхожу к трюмо, на котором лежит заветная коробочка. Осторожно, чтобы ни у кого не возникло мысли, будто я собираюсь стрелять, я вынимаю «Глок-19». – Дело Эдварда Мейсена чрезвычайно засекречено, о нем осведомлены всего два десятка человек. И я знаю их имена…

– Нет, - шепчет Эдварда шокированным голосом, глядя на меня с выражением ужаса в расширившихся глазах.

Он все еще на коленях, я не могу видеть, как он униженно и покорно ожидает казни.

Он пораженно качает головой:

– Не делай этого, Белла… - И добавляет беззвучно, одними только губами: - Нас это не спасет все равно.

Аро, наблюдая, ухмыляется, и призрачный огонек противоречия в его глазах позволяет мне надеяться на снисхождение в случае моего успеха.

Я обреченно, но решительно убираю «Глок-19» в сумочку. В последний раз гляжу на своего вампира. Он жалок в униженном положении жертвы, и я, наконец, делаю то, что хотела… и то, что должна – становлюсь его личным телохранителем. Какой-то крошечной частью своей насмерть перепуганной, попавшей в безнадежное положение души я даже горжусь этим. У меня, наконец, есть настоящее «дело». Я больше не тихий, не скромный специалист без шанса подняться по карьерной лестнице. Я, наконец, боевой солдат.

Быть может, мое решение спасет нас обоих – быть может, нет. Но я хотя бы пытаюсь. Я не жду смиренно смерти, а борюсь.

– Я того не стою… - умоляет Эдвард, несогласно качая головой.

Я смотрю на него без эмоций – в ту минуту, когда я принимаю решение, чувства внутри меня замерзают, исчезают, отключаются. Я больше не историк. Я солдат. И ничто не способно убедить меня в том, что смирение лучше сопротивления. Если это поможет спасти хотя бы одну жизнь из двух или трех десятков, значит, я делаю все правильно.