Казаки, а вслед за ним и хозяин вышли на улицу. В Доме наступила тишина. С улицы доносился голос Мамеда, но о чем шла речь, Хасан не слышал: может, хозяин доказывал казакам, какой он им друг?

Но вот старик умолк, и тогда до Хасана донеслось пыхтение паровоза. Он вспомнил поезд, на котором ехал: «Неужели это все еще тот не ушел?» Вспомнил и о вещах, оставшихся в вагоне. Все отчетливее и отчетливее слышалось пыхтение паровоза. Некоторое время Хасан только и различал этот шум, может, потому, что опасность миновала и он теперь думал о предстоящем пути домой. Но миновала ли опасность? Вот открылась дверь. Кто это?

– Идите, идите. Ищите, гяуры! – прошептал хозяин и, прикрыв за собой дверь, накинул крючок. Затем Хасан услышал, как звякнул замок на ларе. Не успел старик поднять крышку, как Хасан попытался сбросить мешки и встать.

– Нет, нет, рано пока! – сказал хозяин, прижав его руками ко дну ящика. – Они, чего доброго, вернуться могут. Потерпи еще немного.

Хасан сел. Теперь он верил, что хозяин хочет спасти его, и потому готов был выполнить все, что тот велит. Хасан смотрел на старика и думал: «Что заставляет его подвергать себя такой большой опасности ради того, чтобы спасти меня?» И теперь он уже боялся возвращения казаков не столько из-за себя, сколько из-за старика. Ведь убить могут беднягу! Им что? Человека прикончить – что курицу прирезать.

Эти мысли вдруг наполнили Хасана решимостью сейчас же уйти, не подвергать старика опасности. Он вскочил, но хозяин опять усадил его.

– Куда ты пойдешь? – укоризненно покачал он головой. – Не успеешь выйти, как эти гяуры укокошат тебя. А вслед за тобой и меня.

Старик говорил так тихо, будто казаки стояли за дверью.

– Ты ведь, наверно, голоден? – спросил он, присев на край ларя и глядя на своего нежданного гостя.

Хасан покачал головой. Хотя он за весь день только и съел что кусок хлеба да запил его водой, сейчас ему ничто не полезло бы в горло. Вот воды бы он выпил – во рту все пересохло.

Хозяин подал ему воды, большой кусок хлеба и кусок рыбы. Воду Хасан осушил залпом, а от еды отказался наотрез.

Старик снова присел на краешек ларя и заговорил:

– В последнее время эти собаки совсем озверели. С того момента, как атамана Караулова убили. Жаль, не всех укокошили! А знаешь, как его убили? Собрался oн во Владикавказ. Солдаты взяли да и отцепили здесь, у нас на станции, его вагон от состава. Поезд ушел, Караулов остался в своем вагоне. Тут гяура и расстреляли. А вскоре после этого сюда приезжал зверь Медяник и учинил расправу за атамана. До сих пор всё не унимаются, Очень они, проклятые, людей вашей нации ненавидят Виновен, не виновен – убивают. Говорят, будто вы доставляете сюда оружие из России, что вы сторонники большевиков.

За стеной послышались шаги. Хозяин примолк. Потом все стихло, и он снова заговорил:

– А на чьей же вам стороне быть? Не с теми же, которые убивают людей ни за грош. Сколько они, собаки, мне ущерба причинили! Берут и берут водку и вино, денег не платят – в долг, мол. Знаю, что ничего с них не получу, а попробуй не дай. Большевики, говорят, не такие. Сам их не видал, но хорошего наслышался много.

Иные слова старик говорил почти шепотом, на ухо Хасану, и тогда в нос парню бил запах табака и очень хотелось покурить, но попросить он стеснялся – ждал, что хозяин вот-вот сам закурит, тогда и ему предложит. Но тот все не унимался.

– Если и дальше так будет, уеду отсюда, – продолжал старик, – чего здесь сидеть. Семья ждет меня с деньгами, а я…

Хасан спросил, где его семья.

– Азербижан, Азербижан, – ответил тот. – Слышал про город Баку?

Хасан кивнул головой.

– Я не туда поеду. Там трудно торговать. У богачей много магазинов. Во Владикавказ поеду. Во Владикавказе лучше будет. Там, говорят, большевики. Я много раз бывал во Владикавказе. Я и ингушей знаю.

Он стал перечислять своих знакомых ингушей и все спрашивал, не знает ли их Хасан. Смешной. Откуда Хасану знать их, если он во Владикавказе-то не был пи разу?…

Прошло с полчаса. Старик решился наконец выйти на улицу. Убедившись, что никого там нет и все спокойно, он проводил Хасана. Дал ему в дорогу полбуханки хлеба и немного табаку.

О том, чтобы уехать поездом, Хасан и не думал. После столь неожиданно счастливого освобождения главное – снова не попасть в руки казаков. Он решил идти по шпалам, но непременно при этом обходить стороной не только железнодорожные станции, но и будки стрелочников.

И Хасан тронулся в путь. На свою беду, он не представлял, в какую сторону идет – к Беслану или к Моздоку, а спрашивать боялся и потому решил положиться на судьбу. Утро наступило ясное. Спустя какое-то время он сошел с железнодорожного полотна. В такой день можно идти и полем, так безопаснее. А чтобы не заблудиться, надо не уходить далеко от телеграфных столбов.

К полудню Хасан набрел на стадо коров и спросил у пастуха, как называется село, которое виднеется впереди у самой железной дороги.

– Мартазе, – ответил пастух.

Хасан слыхал про это село, знал и то, что оттуда не так далеко до Кескема. Узнать бы только, в какую сторону идти. Пастух-кабардинец, к сожалению, не слыхал ни о Кескеме, ни о Пседахе, да и объясняться с ним было очень трудно. Он говорил только по-кабардински, а Хасан знал из этого языка всего несколько слов.

Хасан перечислил все известные ему названия ингушских сел. И наконец, когда с губ его слетело слово Ахлой-Юрт – название соседнего кабардинского села, кабардинец закивал головой и показал Хасану, куда ему идти.