— Что… что это было, мой Лорд? — задыхался Антонин Долохов. Зрение Малфоя начинало угасать, он терял сознание.

— Работа некроманта, мой друг, — и в голосе Тома слышалась бессильная ярость и… нотки страха. Гарри они доставили истинное удовольствие. — Наши товарищи уже не были живыми, когда пришли сюда. Придется менять место сбора…

Конец его слов прозвучал глухо, как будто магнитофон зажевал пленку. Гарри подхватил вихрь, закружил и опустил в следующее воспоминание.

Та самая спальня, в которой она лечила пострадавших, разожженный камин. И лекарь, качающий головой.

— Мне очень жаль, лорд Малфой, но я бессилен. Это страшная темная магия, совсем не моего уровня. Советую обратиться в Мунго, к Гиппократу Сметвику, он лучший по темным проклятиям. Или найти другого темного мага.

Снова вихрь. Малфой выполнил просьбу Гарри дословно и показал только то, как они искали целителей, ничего промежуточного. Невольно волшебница восхитилась изворотливостью лорда, способного сохранить свои тайны даже на грани жизни и смерти.

И снова спальня, за окном — дождь, вернее, капель. Тает снег, в этом году он был обильным, но перестук капель причиняет боль, заставляет раненных морщиться.

В кресле сидит сухопарый мужчина неопределенного возраста. Ее учитель. Гарри всегда сравнивала Бернса с айсбергом: острая линия скул, жесткая линия брезгливо сжатого рта. У нее ушло немало времени понять, что это привычка некроманта — вечное недовольство. Он даже улыбался так, как будто делал одолжение.

— Я не стану вмешиваться, лорд Малфой, — покачал он головой. В голосе Гарри услышала тщательно маскируемое удовольствие. Никто другой не понял бы, а она помнила, как часто учитель сетовал на то, что не осталось в Англии достойных коллег. — Кому бы вы не перешли дорогу, этот человек очень силен и опасен. Я всего лишь некромант, меня можно назвать Мастером, но тот кто сотворил это, — холеная жилистая рука показала на кровати, — Черный целитель, выше меня по уровню. Советую обратиться именно к нему, хотя на вашем месте я бы не рассчитывал на прощение. Настоящие темные маги злопамятны.

Следующим и последним Гарри увидела Сметвика. Тот профессионально наложил Диагностирующие чары, попытался сначала снять проклятие, но у него ничего не получилось. Поэтому целитель покачал головой и, как и Бернс, посоветовал обратиться к тому, кто проклятие наложил. После чего написал рецепт нескольких восстанавливающих зелий последней модификации. На чем и распрощался.

Гарри вынырнула, села в кресло. Итак, двое мертвы, еще двое — ранены, а Том предупрежден. К ней он не сунется, пусть никто не поймет причину, но она есть. Крестражи. Для мага Смерти они слишком уязвимы. Иногда Гарри сожалела, что ее дар не проснулся раньше, например, в "лесной" год, однако понимала, что без должного обучения все равно ничего бы не могла поделать с частями души Тома. Бернс многое показал и рассказал, затем она уже сама занималась, по книгам и древним рукописям. Ушло несколько лет, прежде чем Гарри смогла уверенно сказать, что может уничтожать крестражи чистой, сырой силой некроманта.

Ей нужно поспешить в Мунго, она и так непозволительно задержалась с меткой рода. Нужно обезопасить Гиппократа.

— Не помешаю? — Гарри заглянула в кабинет главы отделения проклятий.

Гиппократ, сидевший за скрытым под бумагами столом, приветственно махнул рукой, дописывая выписной эпикриз. Гарри подошла к столу, предварительно запечатав двери, чтобы никто не помешал им.

Мунго как всегда был переполнен, сновали целители и медиковедьмы, пританцовывали некоторые пациенты, не справившиеся с колдовством. Ими уже занимались интерны Сметвика, сам целитель не раз жаловался, что большинство пациентов его отделения — экспериментаторы и недоучки, которые занимаются Чарами без должной техники безопасности. Поэтому и отдавал их интернам, в надежде, что это хоть чему-нибудь научит. Потому что не ясно, что страшнее: неудачное проклятие или только что окончившие Академию недоучки.

— Можно твою руку?

Гарри обхватила запястье мужчины пальцами, всего на секунду, а когда отпустила, на коже темнел тонкий рисунок. Браслетом обхватывал цветок, проходил под выступающей косточкой, черный, изящный и тонкий.

— Что это? — Гиппократ с удивлением рассматривал новое украшение.

— Цветок асфоделя, символ моего рода. Это обезопасит тебя как минимум от двух родов, Малфой и Нотт принесли мне клятву, что не причинят вреда тому, кто носит знак Певереллов. Он ни к чему тебя не обязывает, всего лишь знак, что ты… — Гарри замялась, ей все еще тяжело было признаваться в своих чувствах. Но она решилась. — Знак того, что ты — член моей семьи.

Гиппократ поднялся, обошел стол и выдернул женщину из кресла, прижал к себе.

— Спасибо, артефактор Певерелл, — тихо произнес он на ухо.

Вернулся на свое место, Гарри вновь заняла кресло. Больничная эльфийка принесла им чайничек и две кружки с символикой Мунго. Гиппократ порылся в верхнем ящике стола, достал оттуда упаковку орехов в меду — любимое лакомство.

— Но я думал, у них теперь будет гораздо меньше проблем, ведь… татуировка вырвана полностью, — припомнил он свой визит и диагностику пострадавших. О Метках он узнал еще раньше, когда некоторые раненные, доставленные в Мунго, говорили о темных символах на руках своих палачей. К несчастью, таких людей оставалось все меньше и меньше, неизвестные стали убивать.

Гарри покачала головой.

— Нет, Метка — нечто большее, чем просто татуировка. Сильные чары, я бы сказала, что это Артефакторика на живом теле. Особая разновидность Протеевых чар. Не только обозначение, Лорд может почувствовать своих соратников, призвать их, обнаружить в любой точке Англии, если не земного шара. Подробностей, сам понимаешь, не знаю.

Уже повзрослев и получив Мастерство, Гарри не раз задумывалась над природой Темной Метки у Упивающихся Смертью. Как и любые чары, со смертью того, кто их наложил, они должны были бы исчезнуть. Это подтверждалось тем, что Метка побледнела в годы слабости Тома, когда тот скитался бесплотным духом. Однако даже после его смерти Драко Малфой, труп Северуса Снейпа, Люциус Малфой оставались отмеченными, татуировка не исчезла. Гарри подозревала, что Том завязал чары не на своей гибели, а на гибели самого носителя.