Искрометная музыка XX столетия в позолоченно-зеркальном бальном зале XVIII века… Уже одно это создавало ощущение кричащего контраста. Что же до костюмов, то они изображали героев и персонажей из разных эпох, реальных и литературных. Казалось, в этом зале произошло искривление времени и пространства.

Затем Чарльз заметил Клару Боу, танцевавшую со Скарлетом Пимпернелем. Сильвия в своих бриллиантах светилась, как удаленная звезда на ночном небосклоне. Чарльз взял с подноса у проходившего мимо официанта бокал шампанского. Он маленькими глотками пил «Лорен Перье» и продолжал наблюдать за танцевавшей сестрой.

Теперь все зависело от Сильвии.

Через несколько минут рок-группа уступила свое место традиционному оркестру, который заиграл Ноэля Коварда. Когда из саксофонов и кларнетов полились мягкие звуки «Я увижу тебя снова», Сильвия направилась через весь зал к своему брату. Рубин «Кровавая луна» сверкал на ее груди, будто светлячок из сказки.

— Здравствуй, Чарли, — сказала она, целуя брата в щеку. — Как долетел?

— Трясло.

Он поставил свой бокал на мраморную крышку сундука, сделанного в 1716 году Андре-Шарлем Буем. На днях Рональд перестраховал это произведение искусства на сумму в двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

— Как у тебя нога? — спросила Сильвия. — Потанцуешь со мной?

— Фокстрот, думаю, у меня получится.

Он отвел сестру на середину зала, где прижал ее к себе.

— Чарли, я знаю, зачем ты приехал, — сказала она. — Ты просто-напросто дурак, так и знай. Отец не помилует, когда узнает.

— Повоюет и перестанет. Все, что я пытаюсь сделать, это спасти «Рамсчайлд» от надвигающегося краха.

— Будешь подговаривать меня присоединиться к вам — только напрасно потеряешь время. Я не собираюсь ссориться с отцом.

— Да ты даже не дала мне…

— Можешь не надрываться, Чарли. Я и слушать тебя не буду. Рональд против этого, и я — тоже.

— А кто сболтнул Рональду? Конечно, Эдди?

— Да, он позвонил.

— Я так и думал. Эдди упрямый придурок! Однако он не знал одного. Потому что я не хотел, чтобы он это знал. У меня есть поддержка вне нашей семьи.

— Кто?

— Пока что эти лица пожелали остаться неназванными.

— Ты не доверяешь собственной сестре?

— Я не доверяю Рональду. Так или иначе, а это еще полтора миллиона акций с правом голоса в мою пользу. Мы выиграем, если сложимся вместе!

— Выиграем? Что? Управление компанией? Кому оно нужно? Мне и без компании хорошо живется. И я еще раз повторяю: против отца не играю.

— Да никто и не собирается против него играть!

— Интересно, как же ты называешь то, на что других подбиваешь?

— Мы спасаем то, что он создал в течение всей жизни. Тот немощный старикашка, который сидит на своей яхте, — вовсе не тот Ник Флеминг, который принял «Рамсчайлд» шарашкой по выпуску дробовиков и сделал из нее «Флеминг индастриз». Если бы отцу сейчас было не семьдесят пять, а лет шестьдесят хотя бы… Да он продал бы Пентагону все подчистую, включая стружку и ветошь! Я пытаюсь его спасти от него же самого!

— Ты серьезно думаешь, что он уже не…

— Ну конечно! Разве нормальный человек пошлет подальше президента Соединенных Штатов, который униженно просит продать товар Пентагону? Разве он позволит себе упустить сотни миллионов долларов прибыли от заказов? Сильвия, у него явно поехала крыша. — Чарльз сделал ловкую паузу, выжидающе глядя на сестру, потом добавил: — А ты сегодня очень красивая.

— М-м… Спасибо.

— А эти духи сводят меня с ума.

— Рональд подарил на Рождество. «Ночь любви». Французские.

— Знаю. Они мне очень нравятся.

— Кстати, если уж разговор зашел о любви… как там твоя сучка Дафни?

— Зачем так грубо? Дафни — милашка.

— Она — сучка, и ты это отлично знаешь. И женился! Никогда не смогу этого понять. Я полагала, что у тебя получше вкус на женщин.

— О, однажды я доказал, что у меня очень хороший вкус на женщин! — негромко произнес он, заглядывая ей в глаза. — Когда я был совсем юн. — Он прижал ее крепче. — Однажды я обладал самой лучшей женщиной в мире.

Она ощутила, как сильно заколотилось в груди сердце.

— Чарли, не надо.

— Я совершенно один-одинешенек сейчас в Одли-плэйс, — прошептал он ей на ухо. — Приходи ко мне вечером.

Образ обнаженного юноши на берегу лесного пруда мелькнул у нее перед глазами.

— Я не могу, — нервно ответила она. — И не прижимай меня так сильно. Это неприлично…

— Только не говори, что тебе это не нравится.

Она промолчала.

— Приезжай сегодня ко мне в Одли-плэйс. Никто здесь этого и не заметит.