Дорога уходила вправо, Литвиновка теперь была почти рядом, и Виктор вылез из машины.

— Ну как, укачались? — добродушно спросил шофер.

— Да нет, ничего. Спасибо. Сколько с меня?

— Да что вы? Желаю здравствовать. Привет старикам. Все будет в порядке, вот увидите.

Скоро Виктор подходил к деревне. Сквозь мягкую дымку наступающих сумерек мелькали близкие огоньки. Третий с края — его дом. Вот и мостик через овраг, заросший по берегам ивовыми кустами пруд.

Немного не доходя до дома, Виктор приостановился. Мельком отметил про себя, что липа, посаженная отцом в день его, Виктора, рождения, стала еще больше; она закрывала зеленым кружевом весь левый угол и крышу дома. Около крыльца стояли люди, слышались негромкие голоса.

Виктор подошел.

— Добрый вечер, — проговорил он, пытливо вглядываясь в односельчан, пытаясь угадать по их виду, взглядам, как там у старика.

Его узнали, разноголосо зашумели:

— Посмотрите, кто приехал!

— Скорее скажите Васильевичу-то.

На крыльцо вышла мать. Увидев сына, она опустила руки, прислонилась к косяку. Виктор быстро взбежал по ступенькам, обнял теплые, родные плечи.

— Чего же плакать, мама? Вот приехал, видишь, приехал.

— Да я ничего, ничего. Пойдем, пойдем, покажись отцу. Ждет не дождется.

Когда вошли в избу, Михаил Васильевич поднял голову, и морщинистое лицо его, окаймленное седой бородой, дрогнуло. Он попытался встать, но не мог. Только протянул Виктору дрожащие руки.

— Витя, сынок. Вот спасибо. Довелось, значит, увидеться.

Виктор нетвердым голосом спросил:

— Как себя чувствуешь, отец? Что с тобой?

— Да ведь что бывает у старых-то? Сердце так порой сожмет, что не вздохнуть. Думаю, отходил по земле. Спасибо тебе, что уважил просьбу.

— Ну, ну, батя, чего ты? Рано еще на тот свет собираться.

Перед отъездом Виктора из Каменска доктор Ярошевич, пожилой невозмутимый старик, помощник Медянской, подробно расспросил его о болезни отца и дал с десяток каких-то пакетиков, пузырьков. «Это, — объяснил он, — будешь давать, если разрешит врач, а это можешь сам. Вреда не будет».

Так Виктор и сделал: он заставил отца проглотить две таблетки из тех, что «без вреда». И хотя на столике у изголовья стояло немало разных пузырьков и порошков, что выписал приезжавший вчера из района врач, показалось Михаилу Васильевичу, будто таблетки, привезенные сыном, куда более пользительны. Старик немного взбодрился, глаза повеселели, и даже дышать стало как будто легче.

И когда, прослышав о приезде Виктора, в избу стали заходить соседи, Михаил Васильевич попросил:

— Чего же вы шепчетесь-то, как при покойнике? Говорите громче, мне полегчало. Может, на радостях-то я еще и встану…

В Литвиновке была традиция: стоило кому-нибудь приехать из города, как тут же собирался и стар и млад. И хотя по вечерам с улицы доносились голоса транзисторов, и почти на каждой крыше торчала телевизионная антенна, и знали литвиновцы все, что знали и горожане, расспросам не было конца. А назавтра беспроволочный телеграф разносил по деревне и далеко за ее пределы все, что было и не было рассказано приезжим.

Каких только вопросов не задавали Виктору! И что за город этот Каменск, и что за стройка, и часто ли приходится ездить в Москву, и бывал ли он во Дворце съездов? Степан Луковкин, старинный приятель семьи, дотошно выспрашивал о положении во Вьетнаме, в Китае, в Индонезии, так, словно Зарубин был по крайней мере одним из руководителей МИДа.

— Да хватит тебе, Степан! Здесь же не вечер вопросов и ответов, — запротестовал кто-то.

Но Луковкин не сдавался:

— Чудаки, это же самое главное.

И опять вопросы, вопросы…

Когда соседи, наконец, разошлись по домам, Виктор, набросив куртку, тоже вышел на улицу.

По берегам Таеха, над лугами стлался белесый туман, где-то сонно кричала иволга. Березы, выстроившиеся вдоль улицы, тихо-тихо шелестели листьями, бормоча что-то во сне.

В дом он вошел тихо, стараясь не хлопать дверьми. Спросил у матери:

— Как отец?

— Спит. Спокойно заснул-то. Видно, уж очень хорошее ты лекарство привез.

Проснулся Виктор с зарей от гулкого хлопанья пастушьего кнута. Попив молока, отправился в поля. Они были непривычно безлюдны. Стояли предсенокосные дни, очередные работы на полях были уже сделаны, а травы на лугах еще доходили. Колхозники готовились к сенокосу, ладили машины, косы, телеги, справляли давно ожидавшие хозяйских рук домашние дела.

Вот знаменитые литвиновские рощи, золотисто сияющие в лучах утреннего солнца. А дальше, там, на горизонте, темно-зеленые, мрачноватые Дальние бугры. Сколько детских воспоминаний у Виктора связано с ними! Когда-то сюда даже самые отчаянные деревенские мальчишки не ходили без взрослых. Леса эти начинаются на берегах глубокой, но узкой Вазы, идут по берегам Таеха и Луха и сливаются со знаменитыми Муромскими лесами.

Скоро Михаилу Васильевичу стало лучше. Рыжий шофер, подвозивший Виктора до Литвиновки, оказался прав, утверждая, что приезд сына поднимет старика на ноги.