Над площадкой трепетала еле заметная кисея пыли. Заходящее солнце золотило ее, оранжевыми бликами сверкало то на отполированной гусенице экскаватора, то на приподнятом стекле грузовика. Среди валов и брустверов развороченной земли выступали строгие очертания будущих цехов. Они уже явно вырисовывались среди переплетения лесов, проводов, временных деревянных сооружений.

Быстров понимал, как нелегко было Анатолию Снегову прийти в партком с такими словами. Ведь если человек любит свое дело, живет им, он обязательно и неукротимо хочет видеть его результаты, хочет увидеть, ощутить итоги своего труда.

Снегов с трепетом, напряженно ждал, что скажет Быстров. То, что пауза так затянулась, говорило о многом. Если бы парторг думал иначе, считал высказанное Анатолием просто следствием вспышки, горячности, настроения, то, разумеется, не молчал бы так долго.

«Ну что ж… Тогда по крайней мере все ясно», — с горечью подумал Снегов и, вернувшись к столу, уже спокойнее, с ноткой безразличия произнес:

— Вот пришел сказать вам это.

— То, что пришел, хорошо. Но давай все же разберемся, что случилось.

— Ничего особенного, если не считать, что комитет устроил мне сегодня настоящую проработку. Сообща, почти единым фронтом пошли.

…Заседания комитета, о котором рассказывал Снегов парторгу, сегодня вообще не предполагалось. Просто, как это было всегда, ребята после работы зашли в комитет узнать, нет ли чего нового, не будет ли каких срочных дел. Вслед за ними пришел и Ефим Мишутин. Это, собственно, никого не удивило: захаживал он часто и будто вовсе не замечал того, что активисты «Химстроя» были на него в некоторой обиде за неизменно колкие в их адрес выступления. Он постоянно выспрашивал Снегова и Зарубина, что нового в комсомолии, как вообще дела и как его бригада «выглядит на общем фоне». И по-прежнему шпынял комитетчиков. Ребята всегда с тревогой ждали выступления бригадира на очередном парткоме, на заседании постройкома, любом собрании. Ефим Тимофеевич говорил вещи часто обидные, неприятные, но всегда верные. Постоянное общение с ребятами на участках и в поселке питало его и фактами и наблюдениями, а жизненный опыт подсказывал отношение к ним.

Вот и сегодня, как только Мишутин вошел в комнату комитета, Снегов с Зарубиным, переглянувшись, замолчали. Тот добродушно проговорил:

— Что стрекотать-то перестали? Помешал, что ли? Продолжайте, продолжайте, я послушаю.

А разговор шел о Воскресенском цементном заводе. За последнее время оттуда почти прекратилось поступление цемента, снабженцы слали из Воскресенска отчаянные телеграммы, и Богдашкин уже дважды заходил в комитет с просьбой «подтолкнуть дело через комсомол». Снегов рассказал об этом ребятам и предложил послать в Воскресенск кого-либо из актива, может Костю Зайкина, он ведь имеет опыт. Потом зашла речь о Южно-Уральском заводе, который основательно подводит стройку с крепежной арматурой.

Ефим Тимофеевич слушал и помалкивал, а потом, улучив момент, неожиданно спросил:

— Ребята, скажите, что такое хула-хуп?

Все стали удивленно переглядываться. Кто-то рассмеялся. Снегов тоже не выдержал и, усмехнувшись, спросил:

— Что это, Ефим Тимофеевич, вас на хула-хуп потянуло? Занятие это, извините, вроде не для вашего возраста. Да и вообще эпидемия эта, кажется, прошла.

Мишутин, однако, не принял шутливого тона и отвечал серьезно:

— Знаю, знаю, самому-то вертеться мне поздновато. А спросил я потому, что девчонки наши с ума посходили из-за этого хула-хупа. Даже на работу приносят свои обручи. Как у нас перекур, так у них крутеж. Ребята смеются, а девчата ко мне: вмешайся, говорят, бригадир и прекрати насмешки. Это, мол, физкультура, нужные будто бы им упражнения. Может, оно и так, только уж очень смотреть муторно.

— Ну, это еще ничего, Ефим Тимофеевич, — смеясь, проговорил Удальцов. — Поедемте со мной в Москву на какую-нибудь вечеринку. Покажу вам современные танцы.

Сумрачно взглянув на Аркадия, Мишутин ответил:

— Зачем же в Москву ехать? Это все и в Лебяжьем можно наблюдать, в наших общежитиях. Неужто не видели? — И, проговорив это, опять озадачил ребят вопросом: — А что такое «Кровавая Мэри», знаете?

Так как все молчали, он продолжал:

— А мои молодцы очень активно вчера обсуждали эту тему. И боюсь, что не только обсуждали…

— Ефим Тимофеевич, а что это за штука «Кровавая Мэри»? — спросил Зарубин.

— Вот тебе и на! Я у них спрашиваю, а они у меня. Вот ты, Анатолий, тогда на парткоме обиделся на меня и никак еще не переступишь через нее, обиду-то эту. А как было у вас, так все и идет. Вы больше насчет арматуры, цемента, пиломатериалов соображаете. А с ребятами-то как же? Кто насчет них думать будет?

Ефим Тимофеевич тяжело поднялся со стула и, коротко бросив «бывайте», вышел из комитета.

Всем стало как-то не по себе, долго молчали. А потом началось. Ребята возбужденно переговаривались, перебивали друг друга, то и дело слышалось: верно сказал Мишутин, не в бровь, а в глаз. Замучили коммивояжерские поездки. Планы работы только пишем. В поселке по-прежнему творится черт знает что. Прав Ефим Тимофеевич, прав…

Снегов слушал, никого не перебивая. Он давно уже чувствовал, что многие ребята из актива недовольны чем-то, стали относиться с каким-то безразличием к делам, которые им поручались. Изменилось отношение и к нему. Пропала какая-то товарищеская непосредственность и теплота. Ему начало казаться, что это стало особенно заметным после того ночного разговора с Виктором Зарубиным. Анатолий хорошо помнил их разговор, а теперь то же самое слышал из уст ребят. «Что это? Неужели он… Да нет, не может быть!» Анатолий взглянул на Зарубина. Тот сидел угрюмый, озабоченный, ни на кого не глядя. «И все же эта история не обошлась без чьей-то руки», — подумал Снегов и, словно охапку сухого хвороста в огонь, бросил обидную фразу: