Сейчас они были голодны. Но волки умные звери. И они ушли. Ушли, понимая безсмысленность ожидания. Молча, цепочкой, след в след...

Солнечный день стоял над лесом. Резко крикнула сойка. Переливались голоса снегирей и синиц. Но Риса не видела искрящегося снега. Днём она привыкла спать. В своей уютной пещере с узким входом она чувствовала себя спокойно. Сладкая дремота отяжеляла ей веки. Сквозь дремоту она хорошо слышала всё, что происходило вокруг.

Скалистый холм, возвышающийся над лесом, имел уступ, который, углубляясь в скалу, образовывал пещеру, неглубокую, но достаточную для того, чтобы в ней могли спрятаться пять таких зверей, как Риса.

При выходе из логова Риса осматривала окрестности, замечая малейшее движение даже далеко внизу. Место было удобное, укрывало от непогоды, создавало почти незнакомое Рисе чувство покоя. Она дремала на сухой траве и на мягких остатках шкур пойманных ею зверей. Она любила подгребать под себя лапой эти шкуры. Они напоминали ей ночи охоты, вкусно пахли удачей, приятно щекоча ноздри уже слабым, хорошо знакомым запахом добычи. Но и без ароматной травы Риса тоже не могла. Она пучками срывала её неподалёку от пещеры, приносила в логово, не спеша жевала. Она знала вкус трав. А высыхая, травинки ещё сильней пахли дурманным, горьковатым духом июля в самую ледяную и метельную пору.

За порогом логова сверкал день, а здесь было почти темно. Даже пронзительные звуки дня долетали сюда приглушённо и, натыкаясь на чёрные своды пещеры, глохли и умирали. Словно сама ночь притаилась здесь, в холодной глубине скалы, и, мерцая рысьими глазами, ждала своего часа.

Сумерки застали Рису уже на ногах. Она мягко ступала по каменному карнизу скалы, пронзая жёстким взглядом сгущавшуюся мглу. Прошла по каменистой тропе до зарослей, спустилась в чащу, осторожно двигаясь между деревьями.

И вдруг Риса почувствовала чьё-то быстрое приближение. Хотя звук летит быстрее самых быстрых лесных жителей, она, пожалуй, именно почувствовала, а не услышала это приближение. И поняла, что это где-то наверху, на деревьях. В одно мгновение Риса взлетела на толстую наклонную сосну, туда, где можно было перехватить добычу.

Они возникли всё-таки неожиданно, хотя Риса напряжённо ждала. Впереди, спасаясь, бешено неслась белка, ужас неминуемой гибели ускорял её стремительные прыжки. И, настигая её, следом легко мчалась куница, точно рассчитывая каждый бросок с дерева на дерево.

Риса тотчас остановила выбор на добыче покрупнее. Пропустив белку, она резко спружинила и, вытянувшись, зависла в длинном прыжке. Она хотела схватить куницу на лету или хотя бы сбить её лапой. Но быстрая куница вовремя заметила опасность. Уже в полёте резко вильнула хвостом и пролетела чуть правее. Этого оказалось достаточно - рысь промахнулась.

Не всегда приходит удача на охоте. Рысь часто остаётся ни с чем - и после преследования, и после нападения из-за засады. Никто не хочет становиться добычей. Но в момент, предшествующий нападению, она уже словно бы чувствует в зубах свою жертву, ощущает её вкус, запах её крови. И, когда неожиданно добыча ускользает, Риса каждый раз испытывает недоумение. Удивление. Как же так? Её добыча - ушла. Её ужин - вдруг убежал по вершинам сосен. И Риса редко преследует ускользнувшую добычу...

Воткнувшись в сугроб всеми четырьмя лапами, растерянно, как-то даже смущённо, смотрела Риса вслед ушедшей кунице. Она слышала и белку, которая убегала в противоположную сторону, невольно спасённая рысью от гибели.

Затем, выбравшись на звериную тропу, рысь пошла дальше - спокойно и мягко, вслушиваясь в бездонную и зовущую тишину ночи.

Риса промышляла постоянно в одной местности, на своих угодьях. Это был немалый кусок леса, примерно в два ночных перехода вдоль и поперёк. Но участок поменьше, где она обитала и охотилась чаще всего, был её любимым местом. Неподалёку протекал ручей, в котором она иногда купалась в жару, из которого любила пить холодящую горло воду. Ручей был чистым и быстрым, как все ручьи на севере. Он впадал в небольшое озеро. Другие рыси не имели права охотиться на её участке леса, в её угодьях. И по закону леса они не заходили на её территорию - Риса сурово наказала бы наглеца.

Северный лес, где жила Риса, где она волею судьбы родилась, был просторен. Высокие сосняки на обомшелых песках, усыпанных сосновыми иглами, тёмные ельники в заболоченных низинах, заваленных буреломом, густые и солнечные берёзовые рощи - они звенели летом. И гудели зимой от ветра, трещали от мороза. Но согревали её тёплыми пушистыми снегами. И кормили. Кормили весь год. Каждый раз, просыпаясь, она радовалась лесу, шуму деревьев, плеску многочисленных озёр, журчанию своего ручья.

Иногда летом, на восходе солнца, она ловила рыбу в ручье. Долго стояла, замерев, подняв переднюю лапу. Ждала. Знала, что даже тень её лапы не должна лечь на воду. Рыба тоже умела быть осторожной. Но рысь её ловила. Улучив момент, поддевала лапой и выбрасывала на берег серебристую, трепещущую, всю в пятнышках форель-пеструшку. И тотчас её съедала. Но это бывало летом.

Теперь ручей тихо журчал подо льдом и снегом. Она едва слышала бег воды, потому что снег лежал толстым слоем на корке льда.

С середины февраля волнение пришло в душу Рисы. Её всё время влекло куда-то. И вот сегодня наконец она услышала зов. Это был не очень длинный, певучий и громкий звук - зов самца. И она медленно, с волнением, двинулась в чашу, туда, куда звала её природа...

Наступил март, а зимние метели никак не желали покидать лес. Крупные белые хлопья кружились меж стволов деревьев, продолжая наваливать сугробы. Но в иные дни, когда солнце пробивалось сквозь тучи, сразу теплело, и за какие-то полдня снег кое-где на высоких сугробах оседал и становился не пушистым, а ноздреватым.