Последнее время Риса охотилась неподалёку - только там, откуда до рассвета можно было вернуться в логово. Прежде она спала не всегда в одном месте. Засыпала там, где заставал её день, где-нибудь на вершине холма или на краю поляны... Но недавно её вдруг потянуло в эту пещеру, в старое логово.

Сейчас она ушла уже довольно далеко от своего дома. Приходилось идти. Искать. Голод гнал Рису.

Она часто останавливалась, вслушиваясь, словно её безшумные шаги могли ей помешать уловить самый далёкий и самый желанный звук. Ночь незаметно прошла, и сквозь частокол леса уже протискивался серый рассветный туман.

Рысь вздрогнула, заволновалась и замерла. От запаха, который неожиданно ударил в ноздри, даже голова закружилась - настолько он был сильным. Значит, они здесь, рядом! Она не решалась шевельнуться. Долгожданная добыча была почти в зубах. Стоило только броситься. Но Риса, не шелохнув ни лапами, ни хвостом, медленно повернула голову и огляделась. Знакомые лунки в снегу были действительно рядом, но до них было больше одного прыжка. А прыжок должен быть один. Очень медленно она подняла лапу и замерла. Беззвучно опустила её и перенесла вес тела вперёд. Осторожно, чтобы не хрустнул снег, переступила задними ногами и подобралась.

Две-три секунды она готовилась. Затем молниеносно взлетела над сугробом и передними лапами накрыла ближайшую лунку. Тишина лесного рассвета раскололась резким хлопаньем крыльев. Белая снежная пелена окутала Рису, словно большая ель над ней отряхнулась по-собачьи.

Держа в зубах крупного тетерева, рысь вышла на тропу, по которой пришла сюда. Огляделась, прошла несколько шагов. Снова огляделась. Прислушалась. Сошла с тропы в сторону и удобно устроилась в снегу, лёжа на животе, зажав в передних лапах убитого косача.

Оставалась ещё половина птицы, когда Риса почувствовала себя сытой. Она слизнула с перьев остатки крови и, прежде чем встать, здесь же, в снегу, аккуратно передними лапами зарыла оставшуюся добычу. Она не всегда возвращалась доедать остатки, потому что в лесу есть живая дичь, которая вкуснее. И потом - какая это еда, какое пиршество, если ему не предшествовала охота: напряжённое выслеживание, скрадывание или подкарауливание жертвы и - успех, добытый завершающим охоту мощным прыжком. И всё-таки она прятала остатки, подчиняясь вековечному инстинкту запасливости. Этот инстинкт присущ, пожалуй, всему живому на земле. Разве только рысь заботится о запасе на чёрный день?..

2. ГОЛОС ВОРОНА КАРЛА

Этой ночью Риса поздно вышла из логова. После заката, с сумерками, почему-то не пришло к ней обычное чувство весёлой насторожённости, сразу прогонявшее сон. На этот раз вялость и дремота не хотели отпускать Рису. То ли она перенервничала прошедшей ночью и после долгожданной удачи наступившее наконец расслабление оказалось слишком глубоким, то ли просто занемогла.

Так или иначе, но, когда она, выйдя из пещеры, ступила на холодный уступ скалы, уже высоко и ярко мигали крупные звёзды и тянули свою голодную песню старые её знакомые - волки.

Она долго и осторожно шла по лесу, как обычно - с короткими остановками. Слушала темноту, стараясь различить за волчьим воем что-то другое, более приятное её слуху, ей назначенное.

Она не только охотилась. Нет, не только ради добычи выходила она во мглу. Её влекла ночь, ночные звуки и запахи. Особенно новые, незнакомые ей. Риса была ещё молода. И её интересовало всё, что она видела, слышала, чувствовала. А каждая встреча для неё была событием. Она даже радовалась приходу волков: её обдавала сильная волна радостного возбуждения, смешанного с обострённым чувством опасности. В эти минуты она и видела дальше, и слышала лучше.

Риса постояла. Взбежала на дерево - послушать ночной лес с высоты. Улеглась на удобный толстый сук и долго смотрела перед собой в чёрную тьму леса.

И вдруг она вздрогнула. Совсем рядом, на дереве, жёстко уставясь на неё, голодным огнём светились два пронзительных глаза... До сих пор она всегда и всех замечала первой. Теперь застали врасплох её - и она растерялась.

Вообще-то она знала, что здесь, наверху, не может быть никого, кто опасен ей. И тем не менее даже испугалась от неожиданности. Первое желание было - метнуться во тьму. Но привычка выжидания, при неподвижном противнике, победила: рысь не шелохнулась. Она пыталась разглядеть владельца этих глаз, но глаза словно гипнотизировали, не давали сосредоточиться, всмотреться во тьму.

И вдруг гулко и резко, словно чёрный выплеск ночи, раскатился крик филина. Глаза погасли, и Риса ясно увидела, как большая птица взмахнула крыльями, покидая её общество. То ли филин не сразу заметил, что перед ним рысь, то ли только сейчас сообразил, что такое соседство может ему стоить жизни, - он улетел.

Растерянность Рисы быстро сменилась сожалением при виде улетающей птицы. Она осталась лежать на суку, словно раздумывая о неожиданностях ночи и о прелести этих неожиданностей. Ибо мир прекрасен своими шорохами, звуками, запахами, подчас незнакомыми... Раскатится неожиданный трубный олений зов, взметнётся крик сороки, и затрепещут на ветру тонкие ветви берёз, чуткие, голые и звонкие. И нет ничего лучше ночи - лунной или метельной, ветреной или морозной и звёздной, когда слышно далеко-далеко и видно как днём...