Через несколько дней Шо-Пир собрался уходить в Волость. Позвав к себе Худодода, он в присутствии Мариам и Ниссо сказал ему, что до возращения Бахтиора все обязанности председателя сельсовета Худодод должен взять на себя. Шо-Пир дал ему самые подробные указания и добавил, что при всяких сомнениях он должен советоваться с Мариам и что вообще ему следует рассказывать Мариам обо всем происходящем в селении. Худодод охотно обещал Шо-Пиру делиться всем с Мариам, к которой и сам относился с большим уважением, и просил Шо-Пира не беспокоиться ни о чем.

В самом деле, что могло бы беспокоить Шо-Пира? Жизнь в селении протекала тихо и мирно, погода стояла прекрасная, все ущельцы думали только о предстоящей пахоте, до пахоты никаких ссор и споров быть не могло, а Шо-Пиру обязательно нужно пойти в Волость: кто лучше его знал все нужды и потребности Сиатанга, кто мог бы отобрать из зимовавших в Волости товаров самые необходимые для селения?

— Одно дело важное есть, не знаю, как справишься с ним, Худодод, сказал в заключение Шо-Пир. — Зерно надо разделить между факирами, пусть чистят и сортируют его.

Услышав разговор о зерне, Гюльриз, молча вязавшая чулок, решила вмешаться.

— Шо-Пир, стара я, может быть, не то думаю, но я скажу, а ты решай сам. Не надо трогать зерно, пусть лежит, как лежало, в пристройке.

— Почему Гюльриз?

— Народ наш ссориться будет, дин скажет: «Мне больше», другой скажет: «Мне»… Без тебя, Шо-Пир и без Бахтиора большой крик будет. Сеять не скоро начнем, вернуться успеешь, сам тогда и начнешь делить.

— Это верно, пожалуй. Ты, Гюльриз, видишь далеко. Конечно, Худодод, так будет лучше.

— Я сам тоже так думаю! — согласился Худодод. — Время есть, успеем.

— Ну, все тогда… Завтра утром пойду.

— А мне можно с тобой пойти? — неожиданно спросила Ниссо, и смущенные ее глаза заблестели.

— Что ты, Ниссо, зачем?

— Волость хочу посмотреть, — опустив глаза, тихо сказала Ниссо. — Какая там жизнь…

«Милая ты моя девочка!» — чуть было не сказал Шо-Пир, спохватился, ответил:

— Нет, Ниссо, не надо тебе идти. Бахтиор беспокоиться будет. Другой раз как-нибудь. Все вместе пойдем… Ну, осенью, что ли… Хорошо?

Ниссо хотела ответить громко, но голос ее дрогнул:

— Хорошо… Как хочешь…

Шо-Пир собирался недолго. Он вырезал из дерева круглые пуговицы и пришил их к вороту заплатанной гимнастерки, подбил к ветхим сапогам подметки из сыромятины, начистил глиной красноармейскую звезду на фуражке, стараясь не стереть остатков красной эмали, сунул в заплечный мешок несколько лепешек… Затем позвал Мариам в свою комнату и передал ей тщательно смазанный, хранившийся у него всю зиму наган.

— Возьми его с собой, — предложила Мариам. — Дорога большая, мало ли что бывает?

— Дорога спокойная, знаю ее, — ответил Шо-Пир, — озорства здесь не бывает. Для охоты вот возьму с собой ружье… А это твое. Тебе выдано. У себя и держи. Да и лучше: вы тут, женщины, одни остаетесь… Ничего, конечно, не может быть, а только сам знаю: с этой штукой чувствуешь себя как-то уверенней. Не носи только зря, не к чему…

Мариам согласилась оставить наган при себе. Шо-Пир надел ватник, вскинул ремень ружья на плечо и сошел с террасы.

— Подождал бы до завтра, Шо-Пир, — сказала Гюльриз. — Закат уже, кто на ночь выходит?

— Пойду. К ночи я полпути до Большой Реки сделаю, заночую под камнем, а завтра с утра наших где-нибудь встречу, посмотрю, как Бахтиор там работает… меня провожать не ходите! — добавил он, увидев, что Ниссо и Мариам хотят выйти с ним. — Один, один, давайте руки свои!

И, наскоро пожав всем руки, Шо-Пир быстрым шагом направился к пролому в ограде.

— Счастливо! — крикнул он, обернувшись уже за оградой. — Дней через двадцать ждите… Не скучай тут, Ниссо!

И оттого, что последнее слово Шо-Пира было обращено к ней, Ниссо улыбнулась. Отойдя в сторону от всех, обойдя дом так, чтобы ее никто не видел, она долго смотрела, как уменьшающаяся фигурка Шо-Пира медленно пересекала развернутую чашу сиатангской долины и как, наконец, исчезла за мысом, вдвинувшим свои скалы в пенную реку.

Ниссо, конечно, не могла знать, что Шо-Пир унес с собой такую же грусть расставания, но не хотел ничем выдать себя.

Едва стемнело, Ниссо и Мариам легли спать. Ниссо чутко прислушивалась к дыханию Мариам. Убедившись, что Мариам спит, Ниссо с зажатым в руке платьем осторожно выскользнула за дверь и уже здесь, под открытым небом, оделась. Затем, настороженная, прокралась через двор к недостроенному дому новой школы, ввзяла с подоконника еще засветло приготовленный кулек и, как была, пренебрегая прохладой ночи, тяжело дыша от волнующего сознания недопустимости своего поступка, торопливо вышла из сада.