— Он добрый человек. Он хочет посмотреть на тебя.

Всегдашнее недоброжелательство к Кендыри укреплялось в Шо-Пире смутными, почти безотчетными подозрениями. Шо-Пиру странным казалось, что басмачи перед нападением так хорошо были осведомлены о расположении селения, о том, где жила Ниссо, и о дне появления каравана, — не случайно же нападение произошло именно на тропе? Как мог Азиз-хон точно знать обо всем? Конечно, многое здесь следовало приписать купцу Мирзо-Хуру, но и купец не мог знать всего. Последним, кто пришел в Сиатанг из Яхбара, был Кендыри… Странным казалось Шо-Пиру и тесное общение Кендыри с бандой, когда басмачи находились в крепости…

— Хорошо, Ниссо. Только сама уйди. Без тебя говорить хочу.

Ниссо ушла. Кендыри, вступив в комнату, низко поклонился Шо-Пиру, подумал: «Достаточно бодр. Жаль. Пожалуй, выживет!» Выпрямился, сказал:

— Благословение покровителю! Вижу: тебе лучше, Шо-Пир… В темной буре даже свет молнии освещает путь смелым. Ты храбро защищался, Шо-Пир, — один девятнадцать волков предал аду! Слышал я. Счастье великое нам: ты жив.

— Да, еще поживу теперь! — не в силах оторвать голову от подушки, произнес Шо-Пир.

— Как бледен ты. Крови много ушло, наверное?

— Скажи, Кендыри… Сядь сюда вот на табуретку… Так… Скажи… Почему Азиз-хон не боялся, что ты зарежешь его?

Холодные глаза Кендыри чуть прищурились. «Допрашивать хочет? Пусть!»

— Я сказал Азиз-хону: прокляты неверные, счастье принес ты, хан; кончилась, слава покровителю, советская власть… Хитрый я… Если собаке положить в рот кусок мяса, — она не укусит дающего…

— Хорошо… А если бы басмачи остались, ты и дальше кормил бы их таким «мясом»?

— Я, Шо-Пир, — твердо сказал Кендыри, — знал: ты придешь, красные солдаты придут. Человека послал к тебе. Разве могло быть иначе? («Вот тебе ход конем!»)

— А если бы человек не добежал до Волости?… («Да, Ниссо говорила, что именно он послал перебежчика. Это факт…»)

— Когда на краю Яхбара, в селении Чорку, Шир-Мамат мне встретился, я разговаривал с ним… Я, Шо-Пир, много видел людей, в глаза смотрю — сердце вижу. Шир-Мамат человек надежный… («Арестован ли он?») Проводником сюда отряду мог быть. Ведь правда?

— Возможно…

— Если б думал иначе я, сам побежал бы в Волость!

Оба умолкли. Кендыри вынул из-под тюбетейки подснежный цветок, бережно расправил его, вставил стебелек в трещинку в спинке кровати над подушкой Шо-Пира.

— Как мог ты при басмачах взять Ниссо из башни, перенести в зерновую яму? И кто был второй человек?

Не уклоняясь от взора Шо-Пира, Кендыри ответил прямо и твердо:

— Спали басмачи… Я сказал себе: красные солдаты придут, скоро, наверное, придут. Шо-Пир придет… («О! В этом я действительно не сомневался… Но… только Талейран мог бы предвидеть, что всех вас не перережут».) Должна жить Ниссо, думаю. Шо-Пир любит ее: невеста Бахтиора она… Такой час был — все спали. Я подумал: если не я, кто спасет ее? А второго человека не знаю. Басмач. Восемь монет у меня было. Бритва была у меня. Подумал: пусть выберет монеты или легкую смерть. Он выбрал монеты.

— Куда делся он?

Кендыри подавил зевок. («Сидит еще в горах Бхара или уже побежал сообщить о моем провале?»)

— Не знаю, Шо-Пир. Убили его, наверное…

— А если бы в тот час кто-нибудь проснулся?

— А, достойный!… («Да, тут я действительно рисковал. Но вот оправдалось».) Что спрашиваешь?… С Бахтиором рядом сейчас лежал бы я. Сто лет все говорили бы: вот тоже ничего был человек, не трусом был. Душа моя в орле, быть может, летала бы… Много опасного было. Вот, Шо-Пир, если бы не подобрал я это маленькое ружье, разве не убил бы меня купец? («Да, да, надо предупредить вопрос».)

«Лучше бы ты их не убивал, — подумал Шо-Пир. — Пригодились бы».

— Вижу, зерно горит, — продолжал Кендыри. — Сердце из ущельцев вынимает купец, Науруз-бека послушался. Кровь в голову мне. Хорошо я сделал, убил собак… («Знал бы ты, кто научил их поджечь зерно!»)

«Если они и впрямь враги ему, а он человек горячий… Ну, тут и я бы…» — Шо-Пир смягчился:

— А скажи, Кендыри… В ту минуту, когда…

Дверь распахнулась. На пороге появился Максимов:

— Что еще здесь за разговор? Безобразие это… А вы, почтенный посетитель, извольте-ка отсюда убираться…

— Не понимает по-русски он, — сказал Шо-Пир.

Кендыри поймал себя на желании выругаться по-русски. «Показал бы я тебе, эскулап, как выгонять меня», и, словно в ответ на его мысль, Максимов сделал решительный жест:

— Поймет! Поймет! — и, подтолкнув Кендыри, выпроводил его из комнаты. А вы… Кого я вам разрешил принимать? Швецова, старуху, Ниссо да этого… как его… Худояра.

— Худодода, — слабо улыбнулся утомленный разговором Шо-Пир.

— Все равно. Никого больше! У человека начинаются гнойный плеврит, осложнения, всякая гадость, а он… Извольте быть дисциплинированным, а не то… на замок, одиночество, и никаких разговоров… — и, изменив тон, Максимов склонился над Шо-Пиром. — Ну, как самочувствие?… Слабость, а?