— Рассказываю, достойный, рассказываю! — заторопился басмач. — Едем по ущелью, совсем недалеко от Большой Реки отъехали. Тропа узкая, слева скалы вниз, справа скалы вверх, кругом скалы. Смотрим: на тропе пять человек. Ломы у них, кетмени, лопаты в руках. Идут. Остановились. К стене прижались, тропа узкая. Какие люди — не знаю. Азиз-хон посмотрел на них, сказал: «Кланяйтесь, верные…» Они смотрят волками… нет, правду скажу, — не хотели кланяться… Азиз-хон остановил лошадь, опять говорит: «Кланяйтесь! Благословите покровителя, я хан, землю вашу от неверных освобождать едем». Так сказал, спроси его, так сказал. Они стоят — три молодых, два старых. Один молодой говорит: «Азиз-хон?» Тут, правда, я крикнул: «Не видишь разве? Один хан, богоданный, в Яхбаре, поклонись ему». Тот, молодой, — очень злой, наверно, был человек, лицо его темным стало, — закричал: «Собака ты, а не хан, за женщиной едешь, не увидишь ее, смерть тебе!» Большой железный лом был у него в руках, взмахнул ломом, прыгнул, ударил по лицу Азиз-хона… Лошадь Азиз-хона испугалась, на дыбы поднялась, вот если б не поднялась, разве остался бы жив Азиз-хон? Лом только немножко его ударил, по лицу ударил, упал Азиз-хон, не совсем упал, — халифа держит его… Тут мы все… кроме меня… Мы, — сказал я, — басмачи, которые близко были…

— А ты разве далеко был?

— Я тоже близко был… Только я не басмач, я испугался: кровь вижу, Азиз-хон падает, вижу, тот, молодой, руками за горло хватает его… Как барс, один на людей кидается. Смелый, правда. Злой очень. Не видел я таких людей, испугался, тьма у меня в глазах… Когда тьма прошла, вижу: тот, молодой, убитый лежит, пуля в голове, другие — веревками связаны. Азиз-хон тоже на тропе сидит, перевязку халифа ему делает… Вот все… Когда сделали, поехали дальше…

— Нет, не все… Куда убитого дели, куда связанных?…

— Связанных в Яхбар повели, недалеко было, с ними три человека поехали.

— Били их?

— Совсем немножко били… Плетьми немножко били… Я не бил, покровитель видит, я не бил.

— Где убитый?…

— «Вот, — сказал сеид Мурсаль, сиатангский сеид Мурсаль, — это неверный, собака это, знаю его. В реку бросай его…»

— Кому сказал?

Басмач помедлил, подумал:

— Ну хорошо. Мне сказал. Еще сказал: «Кровь с тропы убери, скоро караван пойдет, чтоб ничего не видели, ничего не подумали, чистой должна быть тропа».

— Ты в реку бросил его?

Глаза басмача вновь забегали, он мял в руках тюбетейку, бритая его голова склонялась.

— Нет. Опять правду скажу. Одну правду говорю. Все уехали, я остался. Справа — скалы вверх. Слева — скалы вниз. Если бросить вниз, — на скалах будет лежать, с тропы видно, караван увидит его. Если тащить — далеко по скалам тащить, самому упасть в реку можно. Смотрю, в одном месте тропа нависает, камни на ветки положены. Под тропой — тихое место, можно положить человека. Ни сверху, ни снизу никто не увидит его. Туда положил убитого. Страшно мне одному на тропе, скорей ехать хотел. Туда положил, птица не увидит его. Там и сейчас, наверно, лежит… Еще правду скажу: кровь чистил, немножко оставил, совсем немножко, — караван, наверно, не видел ее…

— Теперь все, — сказал Худодод, и молодое его лицо было мрачным, тонкие губы дрожали. Он пристально посмотрел в лицо басмачу, ожидая, когда тот поднимет потупленный взгляд. На мгновение взгляды их встретились, волна ненависти и негодования качнула Худодода. Он перехватил плеть из левой руки в правую и наотмашь хлестнул басмача по голове. Тот схватился за голову, но удержался от крика. Швецов молча протянул руку, отобрал у Худодода плеть.

После допроса Худодод прошел в лазарет.

— Что узнал? — пытливо, с мучительной надеждой, спросила Гюльриз.

— Поедем с нами, нана, — опустил глаза Худодод.

— Ты что-нибудь знаешь? Правду скажи.

— Может быть, он в Яхбаре. Может быть, нет, — не решаясь высказать свою уверенность, проговорил Худодод. — Поедем. Будем искать…

— А ты молчи! — резко приказал Худодод басмачу, когда все усаживались в седла. — Слово скажешь — убью. Молчи, пока не приедем туда.

— Молчу, достойный, молчу, — ответил басмач, сложив на груди руки и подобострастно кланяясь.

Через полчаса Гюльриз, Зуайда, Худодод и три красноармейца во главе с Тараном выехали верхами к Большой Реке. Басмач Курбан-бек ехал среди них со связанными за спиной руками. Худодод вел на поводу запасную лошадь, он один знал, зачем эта лошадь понадобится; в хурджин положил связку шерстяной веревки и отрез полотна.

Было раннее утро. Всем казалось странным, что в ущелье снова так обыденно — мирно и тихо. Будто ничего из ряда вон выходящего не случилось за эти три дня. О пронесшемся урагане напоминали только обрывки кошм, тряпок, пустые гильзы да побуревшие пятна крови, видневшиеся кое-где на тропе. После первого дождя тропа станет снова девственно свежей, безлюдной и дикой.

Двадцать километров до Большой Реки проехали быстро. Гюльриз не замечала пути.

Не доезжая двух километров до Большой Реки, все по знаку басмача Курбан-бека остановились. Худодод развязал ему руки, вместе с ним полез вниз, под тропу.

— Смотри за Гюльриз, — шепнул он Зуайде. — Здесь убитый, я думаю Бахтиор.

Зуайда тихо ахнула. Поспешила к Гюльриз, помогла ей спешиться, предложила сесть, но старуха, чуя недоброе, осталась стоять, следя за Худододом. Она уже обо всем догадывалась, но не смела, не хотела верить, Этого быть не могло, все на свете могло быть, только не это…

Труп Бахтиора лежал на снегу, не стаявшем в щели, под тропой. И хотя Бахтиор давно окоченел, — лицо его почти не изменилось, только было зеленовато-серым. Две темные раны на виске и на лбу, обведенные запекшейся кровью, подтверждали слова басмача о том, как Бахтиор был убит.