Там он выбрал молодую не слишком высокую осину, срубил верхушку, кое-как заострил конец, удовлетворенно хмыкнул, засунул импровизированный кол ремнем, накрыв его рубашкой, после чего с топором на перевес направился прямиком к дому Глеба. Добравшись туда, Весницкий вошёл на двор, стал звать Глеба, нервно покачивая топором из стороны в сторону. Никто не отзывался, зато крики привлекли внимания пожилой соседки, прибиравшейся у себя на дворе. Она подошла к забору и стала всматриваться слабыми глазами.

– А вы к кому?
– признала она учителя.

– К хозяину. Где он?

– Убежал часа пол назад. Весь взмыленный, бледный. А топор-то вам зачем?

Но Весницкий уже не слушал её, пошёл прочь. Он знал, куда убежал Глеб и не сомневался зачем. Будь что будет, а Аню он спасет. И пускай потом его ненавидит вся деревня, пускай считаются сумасшедшим, пускай сама девочка проклинает его, он один будет тем, кто знает правду - Глеб упырь, паразит, избавить мир от которого значит совершить подвиг.

Осознание этого придавало Павлу Андреевичу сил - как будто бы за спиной не было шестидесяти с лишним лет, он несся вперёд без устали. Таким бодрым и живым Весницкий не ощущал себя никогда.

"Сомнений быть не может, я избранный, мне открылась правда!" - повторял он снова и снова по дороге к дому Астаховых.

Впереди замаячил белый шифер крыши, забор-сетка и какой-то довольно крупный автомобиль. Оказавшись ближе, Весницкий понял - то была скорая.

"Опоздал", - пронеслось у него в голове.

Из дома Астаховых на носилках волокли бесчувственную Аню, Глеб и Дмитрий шли вслед за санитарами. Даже в темноте можно было разглядеть, насколько бледным сделался обычно краснолицый Свиридов. Сейчас он не походил на мужчину, скорее на напуганного мальчишку. Его глаза покраснели, он был близок к тому, чтобы зарыдать, но пока сдерживался. Астахов же дал волю чувствам. Он заливался слезами, согнулся над носилками

– Доченька, не умирай, доченька, не умирай!
– доносились его истеричные вопли.

Павел Андреевич снова посмотрел на Глеба, сощурился, дабы лучше разглядеть выражение лица молодого человека. Глубочайшее отчаяние, ужас, подавляемая боль -страдание было настолько живым, человеческим.

Руки Весницкого задрожали, топор выпал, подняв придорожную пыль. Он пытался успокоить себя, собраться с мыслями, но ничего не выходило. Решимость снова покинула его. Стало тяжело дышать, в глазах потемнело. Это продолжалось до тех самых пор, пока машина скорой не уехала прочь, увозя Аню и двух самых близких ей мужчин - отца и будущего мужа.

– Нужно возвращаться домой, - произнёс Весницкий вслух.
– Домой и поскорее.

Он разучился думать молча, стал проговаривать мысли, бессвязно бормоча себе под нос.

– Безумие... не мог ошибаться, сам видел... нет, ты не видел... видел... а что видел, сам-то знаешь, - урывками выплевывал он. Мысли перемешались, соображать было просто невозможно, усталость, о которой ещё недавно он позабыл, навалилась на него, настроение мигом переменилось, он хоть и прибывал в нервном возбуждении, но иного рода. Тоска и отчаяние охватили Весницкого. Теперь он ощущал себя на девяносто с хвостиком, хотелось вернуться домой, свалиться и упасть. Домой вернулся в половине десятого, сел за стол, зажёг настольную лампу, снова достал книгу с репродукциями, открыл "Пляску смерти", стал вглядываться в рожи мертвецов, но Глеба там больше не видел. Эмоции притупились, голова сделалась тяжелой, но Весницкий не позволял себе уснуть, пялился и пялился на дикий, безумный танец живых и мертвых, стараясь ни о чём не думать, переводил взгляд от фигуры к фигуре. Так он просидел почти пять часов - в одной позе, не шевелясь, не вставая с места, только лишь водя глазами по длинному полотну, глядя то на лица, то на рожи, наблюдая за чудовищными превращениями живых в мертвых.

Облизав пересохшие губы, он вышел из транса, удивленно посмотрел на часы, спохватился, выключил лампу, кое-как добрался до кровати и завалился спать, продолжая представлять картину мысленным взором. Вместо того, чтобы считать овец, он пересчитывал мертвецов. Неудивительно, что сон не шёл и в легкую дрему Весницкий погрузился лишь под утро, провалившись на несколько минут. Но этого времени вполне хватило, чтобы погрузиться в кошмарную иллюзию, навеянную картиной и мыслями о Глебе.

Он снова был в Таллине, вблизи церкви Нигулисте. Острый шпиль, совсем не похожий на витиеватые луковицы православных храмов, устремлялся ввысь, словно намереваясь проколоть небо. Особенно ярко он выделялся на фоне приземистых домишек, что окружали церковь. Сам Весницкий стоял на одной из узеньких улиц Таллина. Он был не один - с ним стояла Аня. Она была страшно бледна, лишь её губы сделались необычайно яркими и контрастно выступали кроваво-красным пятном на белом лице. Девушка держала Весницкого за руку и тащила вслед за собой, к церкви Николая. Откуда не возьмись, появился и её отец, выглядел он испуганным, непохожим на себя, озирался по сторонам, лишь увидев дочь, несколько успокоился.

Весницкий почему-то упирался, не хотел идти за Аней. Тогда она его поцеловала в губы крепко-крепко. Весницкикого охватило вожделение без малейшей примеси стыда - во сне вообще не бывает стыдно - он ухватил Аню за руку и позволил увлечь себя. Астахов же семенил следом, не смея подойти ближе.

Чем ближе они подходили к церкви, тем хуже делалась погода: тучи медленно заволакивали небо, а рядом с солнцем светила бледная-бледная луна. Это тоже нисколько не удивило Весницкого, сейчас он мог думать только о том, как бы уединиться с Аней. Им навстречу шли люди, среди них был и Игнатий Платонович, сгорбленный и уродливый, каковым он никогда не был при жизни. Тело старика словно прогнило изнутри, губы сморщились, глаза впали, невозможно было понять человек ли, мертвец ли он. Ребятня, семенившая за ним, хохотала, ткала в его сторону пальцами, а он огрызался: