— Да, обязательно. Ребята, может, и справятся, только поверь мне, сейчас за это дело я больше всех в ответе. Такие сведения я не могу потерять из-за какой-нибудь случайности. А ведь всякое может произойти. Хочешь ли ты этого или не хочешь, идти мне самому с ними надо. Ребята они еще слишком молодые.

— Он правильно рассуждает, — вставил свое слово Гордеев.

— Все ясно, ты прав, — согласился Андрюхин и, взглянув на часы, добавил: — Иди, Николай Михайлович. И сразу же. Не тяни время на сборы.

Три разведчика не мешкая вышли с базы.

Дорога, по которой прошли немецкие танки, обтекала лес слева, а затем круто сворачивала вправо, уходя дальше, в Калининский район.

Смирнов, уточнив с Андрюхиным предполагаемый маршрут движения вражеской танковой колонны, повел своих разведчиков не прямо к дороге, а по тропе, наискосок через лес, стремясь срезать угол, чтобы сэкономить время и настигнуть танки еще в пути. И хотя выбранный путь был порядочный, примерно километров пятнадцать, он все же давал разведчикам немалое преимущество.

Всю ночь до рассвета они шли быстрым шагом без привалов. Уже под утро партизаны вышли из леса на большак, прислушались. Никаких признаков танков.

Зато на самой дороге, все еще темной от недавнего дождя, четко обозначились две широкие колеи — следы от гусениц.

— Прошли гады! — в сердцах сплюнул Смирнов. — Когда же они успели проскочить?

— С чего вы решили, товарищ командир? — спросил Соловьев.

— Вон следы от гусениц, видишь? Свеженькие. По всему видно, недавно прошли, с час тому назад.

— Что теперь делать будем, товарищ командир? — вмешался в разговор Николай и выжидающе посмотрел на Смирнова.

— Догнать их надо. Где бы они ни оказались, обязательно догнать. Другого выхода нет у нас. Если не успеем предупредить командование Красной Армии, они, гады, такое напахать могут, что нам потом никто не простит промашки. Да и сам я себе ни в жизнь не прощу.

— Что верно, то верно, — согласился Соловьев. — Как пойдем? По дороге?

— Ни в коем случае, — возразил Смирнов. — Пойдем стороной. Вон там, за теми кустами. Какое ни какое, а все-таки укрытие.

Скрываясь за кустами, разведчики направились параллельно дороге. Смирнов принимал все меры предосторожности, чтобы не быть случайно обнаруженными гитлеровцами. Но пока все вокруг было тихо, безлюдно, и полдня они шли спокойно. Один лишь раз на подходе к какой-то деревне они услышали шум приближающейся машины. Разведчики залегли. Смирнов вскинул к глазам бинокль и ясно увидел приближающийся пятнисто размалеванный немецкий грузовик, в кузове которого плотно сидели гитлеровцы.

— Ну что там? — спросил Соловьев.

— Эсэсовцы. Лежать тихо. Пусть проскочат.

Когда машина скрылась из виду, они встали и, опять скрываясь за кустами, пошли вдоль дороги. Не доходя до деревни, залегли и стали наблюдать. Смирнов внимательно разглядывал в бинокль каждый дом и всю улицу, по сторонам которой под ветлами стояли немецкие танки с белыми крестами на боковой броне, мотоциклы.'

Около танков копошились фашисты. Смирнов отчетливо видел их — все немцы были в черных кителях.

— Эсэсовцы, — произнес Смирнов, не прекращая наблюдения.

Он дважды пересчитал танки: их было ровно тридцать.

— Что за танки? — спросил Соловьев.

— Средние.

— Откуда вы знаете?

— По каткам видно. У ихних средних танков по восемь малых катков внизу и по четыре сверху. Кроме того, на башке нахлобушка, вроде перевернутой кастрюли. Так что все верно. Наблюдатели наши точно Андрюхину доложили. Ну, а теперь обойдем деревню, поглядим с другой стороны. Может, повезет — не побрезгуем «язычком». Сгодится. — Николай и Сергей молча кивнули, соглашаясь с командиром.

Они отползли от кустов в поле и скрытно обошли деревню. Километрах в трех от нее залегли на опушке, поближе к дороге.

Лежать пришлось долго. Партизаны проголодались. Смирнов разрешил парням пожевать черствого хлеба, испеченного наполовину с льняным семенем. Сергей Соловьев спросил командира:

— А что это фашисты в деревне остановились?

— Ночью пойдут. Видишь танки под ветлы попрятали, чтобы с воздуха разведка не обнаружила. Хитро передвигаются.

— А деревня прямо как наша, — сказал Николай, разгрызая твердую корку хлеба.