Мы обращаемся в средства массовой информации и во все властные институты области с предупреждением: мы дошли до предела терпения и с 20 октября с.г. объявляем бессрочную голодовку".

– Сурово, - сказал Иван через минуту.
– С другой стороны, если вас не

78

устраивают условия труда, увольтесь. Зачем гробить здоровье?

– Почему я должна уходить из школы?
– возмутилась Дарья таким тоном, будто говорила не с мужем, а с каким-нибудь чиновником.
– Это моя школа. Это мои дети. Мои, а не тех уродов, которые воруют чужие зарплаты и заискивают перед прокурорами, чтобы не схлопотать за воровство... Я люблю свою работу, я люблю своих детей, поэтому не я должна уходить, а они. Потому что они не любят детей, не любят людей, вообще не любят страну, не любят, я уверена, и своих родных. Наслаждение властью заменяет им все другие наслаждения. А мы, пусть всемером, заставим их уважать детей и учителей... У меня тоже власть. Дети мне верят. Я разговариваю с ними о жизни, наверное, чаще, чем их замотанные материальными проблемами родители. О чём мне ещё говорить с ними на литературе, как не о жизни? И я ответственна за то, какими они станут. Пусть некоторые уйдут из школы не очень-то грамотными, но не рабами. Это хуже. Мне одинаково противно и когда ученики грубят, и когда угодничают.

– Ты тратишь на школу по пятнадцать часов в сутки. Слепнешь над тетрадями. Терпишь унижения. А твоя годовая зарплата равна цене четырёх свиней, которых вырастить - часа-полтора в сутки хватит...

– Да, пока что стране свиньи нужнее грамотной молодёжи...

Дарья подошла к мужу, вздохнула, потом улыбнулась и, вытерев руки полотенцем, обняла его.

– Я знаю, ты споришь со мной, потому что не хочешь, чтоб я голодала. Может, ещё ничего и не будет. А если будет, то, надеюсь, быстро разрешится. Мы ж это письмо в семь инстанций отправили, даже на областное телевидение.

– В международный суд в Гааге надо было...

– Отправим, - с нежностью в голосе согласилась она.
– Зато как получу сразу за девять месяцев, так и всю зимнюю одежду-обувь купим, какую хотели, и, может, хватит на этот самый грузовичок, о котором ты мечтаешь.

– Уже устал мечтать. Так много о нём думал, что, кажется, и купил, и поездил, и даже разбил... Плевать на него. Нам с сыновьями нужна ты, здоровая.

79

– Всё будет нормально...
– Дарья прижала к себе голову мужа.
– Ты лучше скажи, как съездил в город. А то приехал, и всё молчишь, молчишь. Дети в последнее время тебя побаиваться стали: ходишь расстроенный какой-нибудь очередной неприятностью... Я не хотела, чтоб ты туда ехал. Боялась, как бы не сделали с тобой чего-нибудь. Вернулся жив-здоров - и слава Богу. Мне за ту овечку уже ничего не надо. У начальства всё равно справедливости не найдёшь...

– Да, я виноват...
– Иван обнял жену, посадил рядом.
– Ждал твоего вопроса, а сам и говорить не хотел... Да ты, наверное, догадалась, что я ничего не выездил. И целое стадо воры б сожрали, прокуратура не почесалась. Она существует, чтоб защищать власть от народа...

– А я тебе сразу говорила. Тут целым коллективом требуешь да через голодовку - и то мало надеешься чего-то добиться. Прежняя власть хоть притворялась, что заботится о благе народа, а эта... словно черти вылезли из преисподней... Если не хочешь, не рассказывай.

– Расскажу. Чтоб ты поняла: их и голодовкой не прошибёшь. Только пойду подложу сена корове да замкну сарай.

Иван вышел во двор, а Дарья вынула всё из своей школьной сумки, разложила тетради для проверки. Сегодня было три пачки. Вдруг во дворе что-то зашумело, вслед за тем отчаянно залаяли собаки, и Юра с Пашей выскочили из детской комнаты.

– Мам! Там кто-то на отца напал! Мы в окно видели!

У Дарьи похолодело сердце и обмякли ноги. Она даже не смогла воспрепятствовать детям, которые схватили ножи, кочергу, кухонный топорик и бросились из дому.

Вмиг оказавшись у сарая, мальчишки заспорили было, куда бежать, потому что отца нигде не было, но дед Семён, который почти что перепрыгнул забор вместе со своей большой дворнягой Барсиком, пустил пса и ткнул рукой в темноту: "Туда! Туда!" Однако выручать уже никого не пришлось: Иван появился со стороны огорода с поленом в руках.

– Не догнал!
– разочарованно объявил он.
– Два раза по спине перетянул, а у забора хорошего пинка подсадил! Но так и не разглядел, кто... Юра, иди успокой мать.

80

– Охренел народ, прости, Господи!
– выругался Степан Игнатьевич.
– Я, значит, сразу смекнул, что к тебе в сарай лезут. Псина у нас чуткая. Слышу: не на улицу рванула, а к забору, к твоему углу. Так я за топор - старуха на веранде кладёт - и на помощь. Да этот б...ий выключатель... А в темноте не найду, где дверь, где крючок...

– А наша сперва молчала, как будто прикормили. Я уже вплотную подошёл, тогда они рванули в огород.

– Пап, а сколько их было? Может, вкруголя побежим - догоним ещё?
– предложил Паша.

– Бесполезно. В лес рванули. Коли я их на ровном месте не догнал... Дашенька, на тебе лица нет! Ты зачем дрын взяла?

– Господи, как я испугалась, - Дарья села на колодку, действительно, выделяясь, несмотря на слабый свет с веранды, меловым лицом испуга.

– Ну, ребята, - оглядел всех дед Степан уже с улыбкой, - да мы гуртом целое вражеское войско отколошматим! Кто с ножом, кто с топором!.. Егоровна, ты чего там пыхтишь под забором?! У тебя, небось, ППШ прибережён на такой случай?!.