— Это как понимать? — Он обиженно посмотрел на нее. — Значит, до сих пор я был бабой?

— Да нет, — уже снова равнодушным голосом сказала она, — до этого ты был мальчишкой, вьюношей, а ныне муж.

— Это по здешним понятиям я мужчина? Потому что полбутылки выхлебал? Скажи, Нинка, а вот эти твои пижоны, они когда-нибудь в глаза парашюты видели?

— Парашюты не видели, — резко ответила Нина, — а вот Женеву видели, они только что оттуда, со стажировки. Так что интереснее?

— Как я понимаю, для тебя — они, а для них — пол-литра…

Нина остановилась, пристально посмотрела на него.

— Нет, ты определенно стал мужчиной — уже хамишь, скоро, наверное, ударишь меня.

Ему стало стыдно. Нина права.

— Прости. Это твое шампанское. Или твои друзья. Или все эти последние дни. Уж больно много на мою долю досталось.

— А я при чем? — холодно спросила она.

— Ты больше всех при чем, — пробормотал он.

Нина посмотрела на часы.

— Ты извини, Петр, меня папа просил к девяти быть. Должны прийти гости. Ох, надоели эти гости! Но папа очень просил. Ты когда завтра свободен?

— С утра до вечера свободен, — усмехнулся Петр, — мне ведь здесь делать нечего, кроме как с тобой встречаться.

Нина молчала в нерешительности. Казалось, она хотела что-то сказать, что-то важное. Но так ничего не сказала. Просто предложила:

— Тогда завтра там же, тоже в семь?

Она помахала ему рукой, сделала знак проезжавшему мимо такси и торопливо вскочила в него.

Эту ночь Петр почти не спал. Его мутило от выпитого. Болела голова. Он без конца вспоминал эту встречу с Ниной, «проигрывал» целые эпизоды ее, придумывал разные реплики, хлесткие слова, ядовитые шутки. Он ворочался с боку на бок, пил воду, прислушивался к ночным шумам города.

Утром, не сделав обычной зарядки, долго плескался под душем. Но все равно бессонная ночь сказалась. Есть ему не хотелось. Чтобы не обидеть хозяев, он, давясь, проглотил яичницу.

Весь день он бесцельно бродил по улицам, посмотрел какой-то фильм, даже не запомнил какой. Два раза набрал Нинин номер, один раз никто не подошел, второй — она. Но он повесил трубку.

К Центральному телеграфу он подошел полный надежд.

Однако надежды его не оправдались.

Нина была какой-то скучной, озабоченной. Казалось, ее все время что-то тревожит. Они погуляли, зашли в кафе. На этот раз Нина заказала себе кофе с коньяком, а ему шампанское, словно он всю жизнь только и делал, что пил его. «Это становится привычкой», — усмехнулся про себя Петр, исправно выпивая бокал за бокалом.

На третий день все повторилось снова.

И только в конце недели, когда уже приближался день его отъезда, состоялся у них разговор, с которого им следовало начать.

На этот раз Нина повела его в Парк культуры и отдыха имени Горького. Они прокатились туда на речном трамвае. Нина, каждый раз приходившая в новых заграничных платьях, и сюда явилась, несмотря на жару, в чем-то невообразимо элегантном. Она была очень красива, и все заглядывались на нее.

А на него не олень. Между тем Петр тоже был красив. Но сейчас он потускнел. Бессонница по ночам, это дурацкое шампанское, которое неизвестно почему («чтобы выглядеть мужчиной») он пил на их свиданиях, непроходившее чувство тревоги, раздражения, ревности, боязни чего-то, сопровождавшее его нынешние отношения с Ниной, их неопределенность, невозможность остаться вдвоем, ее упрямые уходы от серьезных разговоров — все, вместе взятое, настолько подавляло его, что, увидь сейчас Петра отец, Ленка, они бы не узнали его.

Отсидев с Ниной в уже осточертевшем кафе и проглотив традиционное шампанское и мороженое, они поднялись на Ленинские горы, в сад, нашли уединенную скамейку, откуда открывался вид на реку, на заречную Москву, на стадион в Лужниках, и наконец (наконец-то!) остались одни. Петр даже осмотрелся, нет ли поблизости других скамеек или, может, кого-нибудь за кустом, на траве, на тропинке? Нет, они действительно были наедине.

— Я скоро уезжаю, Нина, и перед отъездом нам надо поговорить, — сказал он решительно.

— Ты прав, — печально отозвалась она, — наверное, это надо было сделать раньше…

— Наверное. — Вдруг Петр почувствовал себя собранным, уверенным, как перед прыжком с парашютом. Он понимал уже, что ему предстоит нелегкое испытание, и был готов к нему. — Когда я приехал, то задал тебе вопрос, Нина. Все это время ты избегала отвечать. Ответь теперь: ты любишь меня?

Она долго молчала, а потом спросила сама:

— Петр, ты веришь в любовь с первого взгляда? Я знаю, это звучит по-детски, пошло, по-девчоночьи, старомодно — словом, смешно звучит, но ты скажи — веришь?

— Не знаю, — ответил он, — а почему ты спрашиваешь?

— Ты не догадываешься?

— Ты кого-нибудь так полюбила? — Он говорил спокойно, у него было ощущение, что всю эту сцену он наблюдает со стороны.

Она молча кивнула.

— Словом, ты любишь другого? Так?

— Ты должен понять меня, Петр! — теперь она говорила горячо, вцепившись в его руку, заглядывая в глаза, так, как делала это та, прежняя Нина. — Я тебя очень, ну поверь, очень любила, я тебя и сейчас люблю, по-другому, но люблю, ты мне очень дорог, очень близок. Поверь, — она говорила все быстрее, все путанее, — но что я могу поделать? Я приехала, тебя так ждала, а тут папа, мама, все эти дела, эти гости, новые люди, новые компании, и он… И вся эта наша с тобой неопределенность. Ведь, Петр, у нас же ничего не ясно. Ты там, я здесь. Как дальше? Я видела, как живет Илья Сергеевич. Он замечательный, Петр. Но как он живет? Он всегда в казармах, не ночует, уходит чуть свет, приходит ночью. Верно? Нет, ты скажи, я вру? То учения, то походы, то лагеря… Может быть, твоя мама могла… Она тоже была парашютисткой. Но я… Я не смогу так жить. Ты скажешь — «дура, мы не муж и жена». Но, Петр, мы уже взрослые, в старое время в мои годы замуж выходили. Ну что нам в прятки играть, надо думать, что же дальше. Не все же время целоваться по подъездам… А тут встретился он… Он знаешь какой! Ах, неважно, для тебя это неважно…