И он… знал, каким для Аллена стрессом будет все происходящее сегодня.

Мужчина искренне надеялся, что оба Уолкера поймут, какова его цель, ну, а дальше… дальше — уже неважно. Они ему стали почти такой же семьей, как родные братья и Роад, и поэтому о себе он особенно не тревожился. Если так будет нужно — он просто устроит их побег и уедет сам. В конце концов, недвижимость у него не только в Германии, Италии и Канаде.

Тики утвердительно кивнул своим размышлениям, уверяя себя, что отпустит их без сильных сожалений и психов, потому что любил обоих и хотел им счастья (читай, безопасности). А если для этого необходимо было покинуть их… что ж, мужчина правда надеялся, что не будет слишком долго рефлексировать по этому поводу.

Они прошли в кафе и сели за заказанный столик (в этот раз он был в затемнённом углу, чтобы Аллен не заметил их и не впал в панику, сорвав своё выступление), когда свет погас, погружая помещение в уютную мрачноватую атмосферу, а на сцену вышел Малыш, и Тики буквально обомлел.

Юноша был одет в пышное чёрное платье с голубоватыми вставками на юбке, достающее ему до колен, на подтянутых стройных ногах красовались шнурованные ботинки на платформе (редиска, на самом деле, и с каблуками прекрасно справлялся), а плотные ажурные перчатки цвета воронова пера обнимали тонкие руки и скрывались под обтягивающими предплечье рукавами.

Микк с восхищением пронаблюдал, как Аллен растянул алые губы в радостной улыбке и чуть поклонился, прикрыв веки.

Зал восторженно и воодушевлённо зашевелился, и Тики вдруг поймал ошеломлённый взгляд Неа, неверяще и подозрительно уставившегося на юношу.

— …Хинако? — вдруг выдохнул он на грани слышимого, и Микк, однако услышавший его, потому что сидел почти вплотную, удивлённо приподнял бровь, отчего друг замотал головой, нахмурившись, и отмахнулся с неловкой улыбкой. — Она напомнила мне одну знакомую…

Аллен тем временем взял микрофон, и мужчина в который раз подумал, что Малыш слишком сексуален и соблазнителен во всех этих женских шмотках, отчего хотелось его целовать до потери сознания, и, улыбнувшись, принялся говорить тем самым высоким, но не писклявым голосочком, из-за которого невозможно было принять его за парня:

— Мы ужасно рады приветствовать всех вас на нашем вечере, посвящённом рок-балладам. Мы искренне надеемся, что вам понравится та музыка, которую мы сегодня исполним, потому что нам она нравится безумно, — мягко хохотнул он, и по залу послышались ответные смешки, а кудрявый парень на сцене смущённо покраснел и поправил очки. — Так что желаем вам всем приятно провести время, а мы… начинаем, — предвкушающе и оттого ужасно лукаво протянул Аллен, улыбнувшись так, что в его серых глазах заплясали черти.

Вечер он открыл балладой про сверкающую в своем великолепии жестокую морскую ведьму и влюбленного в нее без памяти мужчину, оставленного и брошенного, совершенно разбитого и искалеченного душой. Его уносили морские волны, а он говорил и говорил о том, как прекрасна она, Лореляй, и как силен ее манящий колдовской напев. Напев этот сулил путникам счастье, но приносил лишь смерть.

Неа смотрел как завороженный, ошеломленно хлопая ресницами и чутко вслушиваясь в льющийся по залу из колонок голос.

— Как… красиво… — наконец, когда Аллен затянул в дуэте с высоким худощавым мужчиной песню Литы Форд и Оззи Осборна, выдавил он, гулко сглатывая и заставляя Тики совершенно потеряться рядом с ним в своих чувствах. В глазах у старшего Уолкера стояли слезы, и Микк… он просто не представлял, что будет с другом, когда тот узнает, кто же это на самом деле стоит на сцене.

— Очень, — однако пока вместо того, чтобы высказать свои мысли вслух, произнес мужчина, кивая, и отвел взгляд, заставляя себя смотреть только на сцену.

Петь в дуэте у Малыша выходило не хуже, чем в одиночку. Голос у второго солиста (Крори, кажется?..) был тоже сильный, мощный (Тики даже сказал бы, зрелый), и с голосом юноши он сплетался просто великолепно — песня оплетала Микка цепкой живой лозой, заставляя вспоминать о том, что помнить бы и хотелось, и не хотелось, и эта лоза, похожая как будто бы на дикий виноград — она затягивала и не давала вырваться из своего плена.

— Голос… просто потрясающий, — наконец выдохнул Неа, неотрывно глядя на сцену и сокрушенно покачивая головой. — И… такая ностальгия, знаешь, что даже просто страшно немного. Боишься, совершенно утонешь в этом…

Тики был согласен с ним. Согласен по той простой причине, что сам попался в сети этого голоса, словно тот моряк, утонувший в колдовском зове Лореляй, и совершенно не хотел выбираться из них.

— Знаешь, — вдруг шепотом выдохнул Неа, неотрывно наблюдая за Малышом с каким-то странным восторгом и с ностальгией во взгляде. — Мать Аллена была певицей, — улыбнулся он так светло и мягко, словно вспоминал что-то ужасно дорогое сердцу. — Мы с Маной любили ходить на её концерты, она пела так… так… словно эта Алиса, понимаешь?