некомфортно ему было говорить об этом, и хотя я не хотел давить на него, у меня была эта

необъяснимая потребность узнать, что произошло с ним, и не важно, насколько тяжело это

будет услышать.

Глаза Дилана приобрели отсутствующее выражение, как будто он больше не сидел со

мной здесь, и до того, как я понял что делал, я наклонился и взял его руку в свою. Когда он

посмотрел в мою сторону, я сжал его пальцы, без слов, приглашая его прислониться ко мне.

Когда Дилан молча встал на ноги, я убедился, что крепко сцепил его пальцы со

своими. Он перешагнул еду, которая разделяла нас, а когда он остановился перед моими

скрещенными ногами, я запрокинул голову назад, чтобы увидеть, как солнце освещало его, и

почувствовал, что нечем дышать, из–за образа, который он создал.

– Иди сюда, – прошептал я, и нежно потянул его за руку, побуждая его опуститься на

мои колени. Он опустился, пока не сел лицом ко мне, его ноги по обе стороны от моей талии,

а его задница устроилась на моих скрещенных ногах, и наши руки были все еще переплетены

между нами. – Ничего из того, что ты расскажешь мне, не изменит всего, что я испытываю к

тебе.

– Легко сказать…

Я приподнял его лицо, чтобы он посмотрел мне прямо в глаза и сказал настолько

искренне, насколько мог.

– Это легко в том смысле, когда ты – тот, о ком я говорю.

– Эйс…. – сказал он и прислонился своим лбом ко мне, закрывая глаза.

Я обнял его за талию и притянул к себе настолько близко, насколько мог. Надеясь, что

заставлю его почувствовать то ощущение безопасности, о котором он говорил несколько

минут назад.

– Расскажи мне, Дилан. Я хочу узнать тебя. Все хорошее, все плохое и все…

– Уродливое? – спросил он. – Если бы только в этом было дело. Знаешь, что самое

безумное?

Стараясь не отставать, я просто следовал за ним, позволяя Дилану привести этот

разговор туда, куда ему нужно. Дать ему рассказать то, о чем он хотел.

– Нет. Что самое безумное?

– Что я использую свою внешность, чтобы заработать деньги. Таким образом, я не

отличаюсь…

– Эй, – сказал я, отклоняясь назад немного, чтобы привлечь его внимание.– Даже не

смей сравнивать то, чем ты занимаешься с тем, что ты только что рассказал о ней.

– Точно, но ты не понимаешь. Это лицо, лицо, которым я зарабатываю контракты все с

большим количеством нулей, чем я вообще мог вообразить в своем зарплатном чеке, то же

самое лицо, на котором она пыталась заработать.

Когда судорожный вдох пробил тело Дилана, он опустил свой взгляд ко мне, и

сколько бы сильно я не хотел, чтобы он рассказал мне о своем прошлом, я был напуган тем,

что он собирался вскрыть. Не потому что узнают остальные, а потому что не был уверен, что

смогу выдержать рассказ о том, как кто–то причинял боль этому мужчине.

– Долгие годы, моя мать – Бренда – использовала меня в качестве, – Дилан подавился

словами и поморщился, а я погладил рукой его спину, нуждаясь в контакте с ним, чтобы

успокоить свои дрожащие руки.

Так значит, Бренда была его матерью, и это про нее упоминала Солнышко в тот день в

пустыне.

– Она использовала меня в качестве приманки, думаю, именно так в итоге назвала это

полиция. Она выяснила, что я был каким–то…мощным соблазном для определенных

мужчин, и что они захотят заплатить крупные суммы, чтобы заполучить возможность

погладить симпатичного мальчика по лицу. Потрогать его волосы. Заполучить его в комнату,

пока они… – Дилан закашлялся, и это казалось близко к тому, что он давился словами,

которые выдавливал из своего рта. Его челюсть ходила ходуном и подрагивала, когда он

стискивал вместе свои передние зубы, а когда он наконец–то взял себя в руки, то продолжил

дальше. – Она никогда не позволяла заходить им дальше этого. Ее единственный акт

милосердия ко мне, полагаю, до последней ночи…

– Дилан, ты не должен… – начал я, догадываясь к чему все шло. Ненавидя то, что ему

приходилось рассказывать вообще эту историю. Но он покачал головой, теперь решительно

настроенный, похоже, избавиться и покончить нахрен со всем.

– Нет, дай мне закончить. Тебе нужно это знать. Услышать от меня, а не прочитать в