— Для чего мне ещё куда-то идти? — возразил Ждан. — Мне мой дед волхв Радогаст поведал, как всё в этом мире устроено, научил, как этим миром управлять. Летами я не вышел, а то мог бы... А твой мёртвый бог тебя этому может научить?

— Для вас, язычников, крестная смерть Иисуса не согласуется с разумом, — сказал Константин. — Если Бог не избавил себя от гибели, когда распинали и мучили его на кресте, как избавит других от смерти?.. Верно, вам это трудно понять, ибо Истина выше разума. В кресте явилась неизреченная сила! Подвергнуться мучениям и быть выше мучений, быть связанным и победить — для этого необходима беспредельная сила...

— Что же это за сила, когда его убили?! — торжествующе выкрикнул Ждан. — Ха-ха-ха!.. Не в том сила, что кобыла сива, а в том, что не везёт!

Все славяне загоготали.

— Нет ничего неожиданного в том, что смеётесь вы над великими тайнами, — с горечью заметил Константин. — Вас почти невозможно убедить человеческой мудростью. Дабы уразуметь нечто, находящееся выше разума, требуется одна только вера. О, я глупец!.. Ибо сказано было ещё святым Иоанном Златоустом, что не следует вразумлять язычников мудростью...

— Удел глупца — потешаться над Истиной, — поддержал огорчённого диакона игумен Никодим.

— У нас — свои боги, у вас — свои, — примирительно сказал князь Аскольд. — Наши боги хороши для нас, ваши боги хороши для вас, о чём тут спорить?.. Не огорчайся, брат, мудрость твоя нам пока недоступна. По правде сказать, не много отыщется в Киеве мудрецов, которые отважились бы рассуждать о богах... Наши предки завещали нам правила, как почитать наших богов, ваши предки оставили вам свои правила.

— Всякому народу по неизреченной милости Божией указан свой путь к спасению, — размеренно завёл было новую речь диакон Константин, но князь Аскольд прервал его:

— Вот и я о том же толкую! Если у каждого свой путь, то и боги должны быть у каждого народа свои!

— Но ведь нет иных богов, кроме пресвятой Троицы, — убеждённо возразил ему Константин.

— Это ты, пожалуй, завернул... — снисходительно улыбнулся Аскольд. — Вам, грекам, привычно вести учёные разговоры... Вам от ваших предков достались мудреные книги. Вот и сдаётся мне, что не тем греки превосходят нас, что мы не шибко умные, а тем, что у вас книг больше всяких.

— Бог сотворил всех людей одинаковыми — и греков и вас, — сказал игумен Никодим. — По смерти своей праведники, находясь в раю, смогут насладиться зрелищем уязвляемого порока, они будут ежечасно видеть, как мучаются в геенне огненной их притеснители, и сердца праведников будут наполняться блаженством. Может ли посулить хоть малую часть такой справедливости ваше божество? Способны ли ваши кумиры и идолы воздать каждому по заслугам?

— Воздают! Ещё как воздают! И даже при жизнерадостно закричал Ждан. — А как же ваш бог, ежели он такой мудрый и сильный, позволяет, чтобы ваших праведников угнетали и били?

— Э-э... — снисходительно улыбнулся Константин. — Не так всё просто... Коль скоро Бог есть всеобщий распорядитель всего сущего, должно отнести к его провидению и то, что он дозволяет отдельным недостаткам присутствовать в каких-то частных вещах, дабы не потерпело ущерба совершенство всеобщего блага... Вдумайтесь, братья, если устранить все случаи зла, окажется, что в мироздании недостало бы и многих благ! Так, без убийства травоядных животных была бы невозможна жизнь зверей. А без жестокости тиранов как было бы возможно оценивать стойкость мучеников?!

— Где же тут ваша божественная справедливость? Зачем заставлять людей страдать?

— Видишь ли, брат, возможно, ты даже не подозреваешь о существовании надмирных ценностей... А ведь именно добровольным страданием в бренном мире достигается вечное блаженство в мире ином. Что же до справедливости, то это, как известно, всего лишь способность ума оценивать каждую вещь по её достоинству. Ведомо ли тебе достоинство добровольного страдания?

— Нет, — признался Аскольд. — По мне, так я рад бы и вовсе не знать страдания.

— Как же ты можешь оценивать его?

— Когда люди сами подвергают себя мучениям, этого я, признаюсь, не могу ни понять, ни оценить, — развёл руками Аскольд. — Что же до справедливости, то тут, мне кажется, ты берёшь только одну сторону... Когда люди явились на свет, у каждого было своё понимание справедливости. У одного — одно, у другого — другое, у десятого — десятое. И чем больше рождалось людей, тем больше являлось и представлений о справедливости. И тогда люди сильные заставили слабых уважать свои представления о том, что справедливо, а что — несправедливо... И получается, что справедливое вовсе не такое уж абсолютно справедливое, но лишь то, что полезно и выгодно более сильному.