— Бога и душу, — прошептал диакон Константин.

— И более ничего?

— Совершенно ничего!

— Похвально... Ступай, я позабочусь о тебе.

— Всеми своими скромными достижениями я обязан неизбывным милостям вашей светлости, — сказал Константин и на прощанье был вновь удостоен милости облобызать руку великого логофета.

Этот юноша нравился Феоктисту своей набожностью и упорством в постижении знаний. Отец его был друнгарием в Фессалонике. Несмотря на незначительность занимаемой должности, этот сотник сумел дать своим детям — Константину и Мефодию — неплохое образование. Юноши проявили незаурядные способности, и, когда они осиротели, Феоктист взял их в столицу под своё покровительство. Империи нужны люди мыслящие, способные развивать христианскую науку. Думать о возвышенном, нетленном и вечном — кто на это способен? Уж не жалкий ли мистий, озабоченный лишь приисканием куска хлеба насущного? Думать о возвышенном способен только тот человек, чья душа не отягощена бренными заботами о снискании пропитания. Большинство же ромеев озабочены пищей лишь для желудка, а не для бессмертной души. До духовности ли им?!

Тревога о недостаточности знания присуща лишь думающим индивидуумам. Толпа живёт имеющимся и полагает, будто знает всё обо всём.

Всякому мыслящему человеку для того, чтобы нормально жить, необходимо иметь целостную картину мира. Но, о Боже, как трудно достичь этого в наш сумбурный век!.. Люди не понимают простейших истин: чем ближе они будут к Богу, тем ближе будут друг к другу!..

В жаркий майский полдень киевские стражники, стоявшие на Угорских воротах, томившиеся бездельем и зноем, игравшие в зернь и беззлобно задиравшие незамужних молодок, возвращавшихся к обеду по домам с ближних огородов, заметили приближающуюся со стороны полуденной степи длинную вереницу тяжело навьюченных лошадей, мулов и ослов.

Пасынок Гордята, вызванный караульщиками на верхнюю боевую площадку, вгляделся из-под ладони в пыльное облако, поднятое караваном, определил, что идут не ратники, а торговые люди, и, стало быть, никакой угрозы от них стольному городу Киеву не последует, а посему тревогу трубить не стал, лишь распорядился разбудить мытника Варула, похрапывавшего в тени воротной башни.

Не дойдя полверсты до Угорских ворот, караван сделал остановку у придорожного колодца.

Погонщики принялись поить утомившуюся скотину, а три богато одетых базаргана отделились от каравана и понеслись на тонконогих арабских скакунах к городу.

Вдогонку за ними припустил ещё один чужеземец, одетый в чёрную хламиду, развевавшуюся по ветру.

Протяжно зевнув, пасынок Гордята крикнул сверху:

— Будите заодно и толмача! — После чего стал неспешно спускаться по узкой скрипучей лестнице.

Задержавшись ненадолго под тихими прохладными сводами Угорских ворот, рубленных из векового дуба, пасынок Гордята вздохнул и вышел на освещённый настил подвесного моста, остановился посередине.

Снизу, от рва, заполненного позеленевшей на жаре водой, тянуло тухлятиной. Сверху нещадно припекало полдневное светило, клоня в сладкий послеобеденный сон.

Копыта степных скакунов прогрохотали по дощатому настилу, Гордята оглянулся и увидел, что толстяк Абдулка вперевалку идёт от башни, почёсывая отвисшее брюхо. Холоп вовсе обленился, и для острастки не мешало бы высечь его как-нибудь после ужина, хоть даже и нынче.

Чужеземцы сошли с коней, дружно отвесили низкий поклон, затем на шаг вперёд выступил вальяжный караван-баши, заговорил плавно и многословно, так что толстомордый Абдулка едва поспевал переводить витиеватые приветствия.

— Ты попусту языком не мели, ты, главное, спроси, с чем пожаловали — с посольством али с торговлишкой? — вяло поинтересовался Гордята, сдерживая сладкую зевоту.

Перемолвившись с гостями, Абдулка сказал:

— Торговать приехали.

И вновь безудержно заговорил чернобородый караван-баши. Он изъявил готовность немедленно предъявить все свои товары великокняжескому мытнику и прикладывателю клейма, дабы досточтимый правитель преславного города Куябы тотчас же и сполна мог получить причитающуюся ему долю стоимости всякого товара. За этим разговором караван-баши приблизился к Гордяте и с поклоном сунул ему в руки увесистый замшевый мешок.

Затем Гордята лениво жевал приторно-сладкие сушёные финики, с важностью отвечал на расспросы гостей. Много ли нынче в городе караванов? Не изменился ли порядок захода в город? Не слишком ли донимают блохи на постоялом дворе? И не нуждается ли доблестный предводитель воротной стражи в превосходном персидском порошке, надёжно оберегающем от клопов?..

После дотошного выяснения всех обстоятельств захода в город базарганы отвесили Гордяте прощальный поклон, затем караван-баши указал на чужеземца в чёрной хламиде и сказал, что путешественник присоединился к каравану близ Саркела, а зачем он прибыл в Куябу — одному Аллаху известно, милостивому и милосердному.

Когда базарганы уехали к каравану, чужеземец потребовал, чтобы Гордята немедля проводил его к правителю города.

— А ты кто таков будешь? — насторожился Гордята.

— Имя моё я могу открыть только твоему повелителю.

— А меня твоё имя не больно интересует. Кто ты на самом деле — торговый человек, посольство у тебя али что?

— Можешь считать меня торговцем целебными травами, — через толмача ответил чужеземец.

— Показывай свои снадобья, плати входную пошлину, иди в пятницу на торжище — и все дела!

— Про свои дела я стану говорить только с правителем, — упорствовал чужеземец.

Гордята хмыкнул, в задумчивости оглядел неказистого чужеземца — никакого товара у него, конечно же, не было. Одет он не шибко знатно. Правда, сбруя у аргамака стоящая, с серебряной насечкой. И седло дорогое, не иначе, багдадской работы. А вот сапоги с заплатами, да и хламида — дрянь...