Шрифт:
Он встал, его шатнуло, но он преодолел себя. Натянул халат и через две минуты уже стоял под душем. Он делал его все сильнее. Пустил контрастный – горячий, холодный, снова горячий, снова холодный…
Ему показалось, что его тело напряглось, расправились мышцы… Он тер и тер себя самыми жесткими мочалками.
Только где-то в груди – неравномерно, но отчетливо – вспыхивала острая боль.
Он запел под душем, все громче и громче «Марш энтузиастов». Сергей Александрович заметил, что уже почти кричит во всю глотку.
«Небось Ольга проснется от моего пения».
Но когда он вышел в гостиную, там никого не было. Он подошел к двери жены – она была все так же заперта на ключ.
– Оля! Оля, ты спишь?
Дверь тут же открылась, словно там ждали.
– Что тебе от меня надо? – почти крикнула в лицо ему жена.
– Ну, слава богу! – развел руками Корсаков. – А то я уже испугался.
– Ты? Ты испугался? Не смеши меня, – уже кричала Ольга Никандровна. – Да тебе все равно – сдохни я! Сдохни твои дети! Внуки! Тебе на всех наплевать! На все и на всех… Что ты стоишь? Оделся, так и поезжай на работу! Только там тебе хорошо! Там тебе все угождают, носятся с тобой… По ночам ты тоже на работе? Да? Ну, не отводи глаза! Где ты был до четырех утра?!
– Засиделись… – буркнул Сергей Александрович и, резко повернувшись, пошел к двери. – А ты пей бром! Бром пей…
– Я – бром! А ты – виски. Алкоголик несчастный! – не осталась в долгу жена.
– А-а! Очень хорошо напомнила. – Корсаков налил себе виски и поднял его – в честь Ольги Никандровны. – За твое здоровье!
И выпил… под гневно-растерянным взглядом жены. Она вдруг закрыла лицо руками и тихо заплакала, словно заскулила.
– Поберег бы себя, Сереженька! С утра-то пить!
Корсаков подошел к ней, осторожно обнял ее и, бормоча какие-то ласковые слова, вдруг почувствовал на своих глазах слезы.
– Ничего, мать! Все будет хорошо! Мы еще поживем! Мы с тобой…
И он поцеловал ее в мягкую, уже дряблую, щеку. Взял ее лицо обеими руками и заглянул ей в глаза.
Сквозь муть слез заспанные глаза смотрели на него таким ласковым, таким глубоким взглядом, что он невольно зажмурился и только крепко-крепко прижал к себе ее большое, мягкое тело.
Около четырех часов дня в кабинет Корсакова осторожно постучался Яков Николаевич Блажнин.
Еще на утренней планерке Сергей Александрович заметил некую растерянность во взгляде своего первого заместителя.
– Ну что ты там скребешься? Заходи, смелее…
Яков Николаевич положил перед ним две маловажные бумаги, требующие корсаковской подписи. Но, получив их подписанными, остался сидеть на стуле.
– Что там… у тебя еще? – тише переспросил Корсаков.
Блажнин сидел, сбычившись, не поднимая глаз.
– Говори… Прямо!
Блажнин еще раз вздохнул и наконец произнес:
– Плохи мои дела… Сергей Александрович. – И добавил, не дожидаясь вопроса Корсакова: – В больницу ложусь. Надолго…
Сергей Александрович встал, хотел было подойти к Блажнину, но так и остался стоять за большим письменным столом.
– Что? Совсем плохо?
– Да… Онкология.
– Но ты же в прошлом году лежал. И операция была. Обошлось же как-то.
Блажнин поднял на него светлые беззащитные глаза, хотел что-то сказать, но не смог…
– Ну, ну! Ты не раскисай раньше времени! Корсаков вышел из-за стола, подошел сзади к Якову Николаевичу и положил ему обе руки на плечи. Он почувствовал, как хрупки, старчески слабы стали плечи старого друга… вечного его зама… всегда подтянутого, энергичного, могущего работать по двадцать четыре часа в сутки.
– А это что такое? – спросил строго Корсаков, увидя на коленях Якова Николаевича еще одну бумажку.
– Заявление… О выходе на пенсию, – еле выговорил Блажнин.
– Какая пенсия! Что ты придумал! – загрохотал на весь кабинет Корсаков. – Полежишь неделю-другую и изволь снова к конвейеру. В свой кабинет! Кто у меня работать-то будет?! Я не могу так бросаться кадрами!
– Мне семьдесят два года, – тихо произнес Яков Николаевич. – Укатали Сивку крутые горки… – Он вздохнул и выпрямился. – Не доживу я уж, Сергей Александрович… до лучших времен! Знали бы вы, сколько сил, сколько хитрости стоит мне каждое утро составлять для вас общий отчет концерна. Чтобы все выглядело более-менее прилично… а ведь на самом деле…
– Я знаю, что на самом деле! – недобро повысил голос Корсаков.
Блажнин коротко и чуть испуганно глянул на начальника и с некоторым облегчением тихо произнес:
– Это хорошо… хорошо, что знаете!
Корсаков прошелся по кабинету и еле слышно, почти про себя произнес:
– Терпение! Терпение. Гений – это терпение!
– Я знаю… – закивал Блажнин. – Но ведь порой кажется, что еще месяц-другой и мы… Концерн просто лопнет. Обанкротится! Разбегутся все наши заводы… Закроются КБ, институты… Нам просто уже нечем платить зарплату!