Шрифт:
– Так, – тихо ответил Платон Васильевич.
– Ну и иди ты… со своими одеждами!.. – Савва встал и хлопнул ладонью по столу. – К такой-то матери! Оболгал… Оболгал ты всех нас! И себя – тоже!
Он повернулся и, резко дернув плечом, пошел к выходу. Платон Васильевич долго смотрел ему вслед, будто тот сказал что-то выдающееся.
Почти неделю Платон Васильевич сидел со своей книгой. То открывал ее посередине, то начинал читать сначала, то заглядывал в конец…
Да, все было так, как сказал ему Непомнящий! Он, Платон Васильевич, отрицал практически всю советскую литературу XX века! Больше того – он издевался над ней, над ее согбенностью перед властью… над ее жалкими попытками распрямиться перед ее безжалостным идеологическим гнетом… Убежать от него в двусмысленность, в недалекую фантазию, в описание природы или древней истории…
Везде и всюду Платону вещал несчастный замордованный, сдавшийся русский писатель. В лучшем случае рыдающий над своим народом и собственной судьбой.
И все это вряд ли заслуживало его сарказма, холодного отдаления, какого-то иезуитского равнодушия автора. Это была трагедия. Одна из самых великих литератур мира… И его трагедия – тоже. Как русского интеллигента, как литератора… Просто, как человека, прожившего этот век со своим народом, с его историей, которая включила в себя и его судьбу.
Почему же так произошло? Что подвигнуло его на эту холодную безжалостную книгу? Где не было ни героев, ни воителей, ни святых?.. А были одни лишь жертвы… И рабы!
Платон Васильевич не мог спать эти ночи. Он никому не звонил, и ему не звонили тоже. От него отвернулись… Его не хотели замечать – нет ни его… ни его книги!
Он не чувствовал себя предателем – он только понимал, почему его книга высоко была оценена на Западе! Почему ее так поднимали, тиражировали… Откуда появилась столь высокая Европейская премия! И столько университетских мантий…
Наверное, ему нужно было уехать навсегда из России и преподавать там, коротая остаток жизни на чужбине…
Такие мысли все чаще приходили в голову. В Москве, в России ему нечего было делать. Сейчас, во всяком случае…
Недаром говорится: «В России надо жить долго…»
Но что-то останавливало его… А пока ему захотелось тепла, моря, отвлечения от своих навязчивых дум… И он в два дня собрался и полетел в Анталию…
Ему был нужен этот незамысловатый курорт на… турецком берегу.
Платон Васильевич не помнил, как он доплыл до берега. Ему казалось, что последние метры кто-то сильный и умелый поддерживал его на воде. Наконец он почувствовал землю под ногами и, с трудом одолев еще три-четыре шага, буквально рухнул на горячую гальку. Сердце его словно рвали на части, дыхание было прерывистым и пульсирующим. Глаза, мокрые то ли от слез, то ли от морской воды, ничего не видели, кроме солнечного марева.
Кто-то большой и сильный наклонился над ним, и он почувствовал во рту знакомый вкус валидола.
Он на мгновение словно потерял сознание, а когда снова открыл глаза, то почувствовал, что силы возвращаются к нему.
– Спасибо… За помощь, – кивнул он в сторону стоявшего над ним молодого – за тридцать с небольшим – сильного, белокурого человека. – Большое спасибо!..
– Вы лежите, лежите, – остановил пытавшегося подняться Платона Васильевича его спаситель. – Может, в больницу?
Старик покачал головой и только усмехнулся:
– Нет-нет… Еще не время!
– Мне откуда-то знакомо ваше лицо? – спросил молодой.
– Давно болтаюсь на этом свете, – отмахнулся Платон Васильевич и поднялся на ноги. Головокружение уже прошло.
– Молодой человек, проводите меня до моего лежака. Он, кажется, недалеко. Кстати, как вас зовут?
– Антон… Антон Андреевич, – молодой человек с интересом смотрел на старика.
– Так идемте… Идем!
Платон Васильевич шел впереди – с каждым шагом все увереннее. Иногда он оборачивался, словно боясь потерять спутника.
Наконец они дошли до места Платона Васильевича. Он быстро достал из сумки портмоне и протянул вместе со своей визитной карточкой банкноту в сто «евро»:
– Это вы… Мне? – чуть опешил Антон.
– Вам, вам… За все в жизни надо платить. А уж за спасение – тем более, – отрывисто, почти зло бросил старик.
Антон посмотрел на купюру, потом на визитку и как ни в чем не бывало сунул их в задний карман шортов.
Платон Васильевич, нисколько не опешив, проследил за действиями молодого человека.
– А вы… Кто? Извините… – спросил старик, пристально вглядываясь в лицо Антона, но так не придя ни к какому выводу. – Вы здесь с семьей?
– Один, – коротко ответил молодой человек.
– А на второй вопрос ответа не будет… Антон пожал плечами:
– Поживем… Увидим.
Что-то необычное прозвучало в его голосе – почти угрожающее.
Платон Васильевич внимательно посмотрел на него. Пристально, не торопясь, разглядывал всего его как витрину.
Он был ладно скроенный, мускулистый, явно следящий за своим телом, с ухоженной, длинной прической, ногтями, одеждой… сравнительно молодой человек. Лет тридцати… трех… Примерный рост сто восемьдесят пять сантиметров. Даже смазливое лицо, только с неуловимым, все время меняющимся выражением глаз. Они были то почти детские… То усталые и старообразные… То улыбчивые и угодливые, то презрительные и жестокие.