– Мне пиво «Туборг». И вашу знаменитую печенку!

Народу в кафе было много, и хозяева, быстро обслужив его, могли только на бегу одаривать Платона Васильевича улыбкой.

Он выпил залпом полкружки пива и почувствовал себя счастливым. Над головой было по-южному черное небо. И простор его был высок и велик. Луна быстро плыла в разрывах грозных облаков, и только выстреливало дальними предгрозовыми раскатами.

Платон Васильевич отодвинулся под полосатый тент, нависающий над половиной двора, и был готов к любому дождю, шторму или даже потопу.

Но никто на улице словно не замечал приближающейся грозы – весь городок, казалось, радовался своему обычному вечернему празднику – без оглядки на заботы, дела, на обманчивую южную погоду.

Платон Васильевич остановил на бегу Сарджита, они перебросились парой слов. Парень зимой опять был в Англии, играл в оркестре «металлистов», был доволен судьбой, но работы было много, и они договорились поболтать попозже, когда поток посетителей схлынет.

Вовк, аккуратный и немногословный, сказал, что скоро женится, и показал на белокурую толстушку в большой компании русских, – то ли студентов, то ли просто туристов.

Отец прошествовал мимо Платона Васильевича и щелкнул по-военному каблуком в знак приветствия.

Его жена, зачесанная на тугой пробор, только улыбнулась издали и жестом показывала: «сколько посетителей! Куда я их буду усаживать!»

Платон Васильевич закурил в одиночестве, наслаждаясь всем этим покоем и оживленной атмосферой, как увидел кампанию из четырех явно русских курортников, присматривающихся, достаточно ли респектабельно для них это оживленное и явно пользующиеся успехом заведение?

В центре стояла очень крупная, очень эффектная дама, немного за сорок, с пышными формами, в ярком, но дорогом наряде, с обилием золота на груди, руках и пальцах. Она явно была здесь главная и только что-то бросала своему квадратному, насупившемуся спутнику, который поражал своей какой-то гипертрофированной мускулатурой под белейшей, явно дорогой трикотажной безрукавкой. Здесь же была длинная, анемичная дочка лет восемнадцати с отсутствующим выражением лица… И последний, кого заметил Струев, был Антон. В белом пиджаке и вообще при параде, который стоял к нему вполоборота. Платон Васильевич не видел его выражения лица, но по всему – по его позе, по его неучастию в решении вопроса, – Антон был явно в этой компании не на первых ролях.

– Публика приличная, но кормят здесь, наверное, как в наших «Черемушках», – услышал он чуть брезгливые высказывания гранд-дамы. – Ты смотри, что люди едят!

Она дернула за плечо своего мрачного мужа, чтобы он повернулся к столикам.

К ним подскочил оживленный Сарджит, что-то объяснял по-английски, показывал на свободный – зарезервированный как бы для них – столик.

– Да не лопочи ты не по-нашенски! – только рассердилась русская дама. – Ишь, волосища-то отрастил! Да еще резинкой перехватил.

– Папа, пойдем в яхт-клуб, – протянула с кислым выражением лица дочка. – А то вот-вот гроза начнется… А здесь мы только вымокнем!

Действительно, первые редкие, но очень крупные капли дождя упали на головы посетителям.

– В яхт-клуб – так в яхт-клуб! – обняв дам за талии, выкрикнул, как бы решая вопрос, Антон и потянул всех за собой вниз по улице.

Когда он обернулся за квадратным мужем, Платону Васильевичу показалось, что Антон увидел его, но ничем не показал, что они знакомы.

– Яхт-клуб всегда… Сегодня… И завтра будет, – проворчал, поспевая за компанией, мрачноватый, с кислым выражением лица, глава семейства.

«Откуда вообще ему был знаком этот молодой человек? Этот Антон? Кого-то он ему напомнил!» – подумал Платон Васильевич, но через минуту он думал уже совсем о другом.

Странное сочетание покоя и взвинченности овладело снова Струевым. Так это бывало с ним последнее время не раз. Он закрыл глаза, распустил мышцы шеи, плеча, позвоночника… И постарался впасть в полудрему… Расслабиться совсем, настроиться на отвлеченные, философские мысли… Тугой комок воздуха не давал ему спокойно и глубоко дышать.

«Что я делаю здесь? В этом маленьком турецком городке… В столь поздний вечер? – думалось ему».

А за ними шли другие невысказанные мысли: «…В свои шестьдесят семь лет, за несколько лет до смерти. До конца… Чего я еще ищу? Что меня держит на этой земле?»

Платон Васильевич не заметил, как ожидаемый покой и чуть насмешливое раздумье уже овладело его душой и ему стало хорошо, светло… Глаза его закрылись, отделяя его от этого неуемного восточного вечера. Перед его внутренним взором мелькали какие-то лица давно умерших людей… Он сам молодой и весенний… Какие-то пейзажи… Лицо матери – в молодости и пред самой смертью.