Прежде всего: я не умерла, и мне ужасно жаль, что ты должен был в это поверить. Я всегда считала, что мы друзья, и прекрасно понимаю: если бы я думала, что ты умер, и горевала по тебе, а потом обнаружила, что все это обман, то я бы точно расстроилась. Ужасно обрадовалась бы, но вместе с тем и расстроилась, что мне ни за что ни про что причинили столько боли. Так что знай: я сделала это не ради шутки, так было нужно, чтобы обеспечить мою безопасность… думаю, что и вашу тоже, потому что я не та, кем вы все меня считали.

Когда ты дочитаешь это предложение, то скорее всего решишь, что я сошла с ума… но я все равно сейчас это напишу: на самом деле я из будущего.

Ладно-ладно, это действительно смахивает на бред. Мне такое и писать-то неловко… подумать только, а ведь я хотела обо всем тебе рассказать – еще тогда, в январе, когда все это случилось. Идея показалась мне здравой, но потом я осознала, что этого делать не стоит, и решила повременить с откровениями.

В общем, вот что со мной произошло: 2 мая 1998 года между нашими сторонами состоялась финальная битва, и по целому ряду причин Волдеморт меня убил. Я думала, что очнусь в Чистилище или реинкарнируюсь в какого-нибудь буйвола, но вместо этого проснулась в мамином доме, в своей старой спальне, и, судя по календарю, скоро должно было наступить Рождество 1976 года. Я понятия не имела, что вообще происходит. Я помнила свою смерть: Авада Кедавра – и зеленый свет. Он так и стоял у меня перед глазами – и до сих пор иногда еще снится. В кошмарах.

Я все это тебе рассказываю, потому что считаю, что ты лучше всех умеешь хранить тайны. Поскольку я из 1998 года, то могу признаться: я знаю, что ты оборотень. Как и много всего другого, в том числе о войне и о Волдеморте, что может стать просто опасным, если об этом узнает не тот человек. О том, как мы победили в первый раз…

***

31 июля 1979 года

Сегодня был день рождения Гарри.

По крайней мере, для Лили. Здесь и сейчас Гарри не существовало, да и в любом случае, даже если бы он тут и родился, то только через год. Но жизнь нельзя повторить во всех ее мельчайших подробностях: ни сам миг зачатия, ни то, как события развивались потом. На самом деле, будущее стало другим уже в тот момент, когда Лили проснулась в доме родителей с памятью о зеленом свете Авады; да, осознание этого пришло к ней не сразу, но правда всегда оставалась неподалеку, дожидаясь, пока ее смогут увидеть.

В целом Лили эта перемена нравилась. Впрочем, такое простое слово, как “нравилось”, всех ее чувств не передавало; это больше походило на запредельную радость, неяркую, но всеобъемлющую, которая пронизывала весь мир, как солнечные лучи. Когда она стала матерью, то чувствовала то же самое: как если бы вся ее жизнь до этого была окрашена только разными оттенками серого – точно в предутренних сумерках, и нужно было ждать, когда взойдет солнце и зальет все яркими красками. Лили пришлось бороться за этот рассвет – снова и снова, много дольше, чем она предполагала; но она не сдавалась и продолжала идти вперед, даже когда расстояние казалось непреодолимым, и всякий раз, как ей удавалось разрешить одну трудность, перед ней во весь рост тут же вставала следующая.

Похоже, она так до конца и не избавится от привычки недооценивать Северуса: как бы хорошо она его ни узнавала, в нем всегда открывалась какая-то новая глубина. В некотором смысле именно за эту черту она его и любила.

Но ей по-прежнему недоставало Гарри. И это, похоже, никогда не изменится, как если бы ее мысли были луной, а сердце – океаном, и тоска наводняла его, как прилив и отлив: то нахлынет, то спадет.

Солнце сегодня стояло высоко и светило ярко; листья за кухонным окном щекотали стекло и раму. Лили задумалась, где сейчас Северус. В саду, вероятней всего; по его словам, большую часть предыдущих тридцати восьми лет он сиднем просидел в темных комнатах, и сейчас – опять-таки по его словам – наверстывал упущенное семимильными шагами. Они поселились на этом острове пару весен назад, и с тех пор его не могли удержать в четырех стенах даже затяжные зимние ливни; летом же ей и вовсе приходилось выходить на улицу всякий раз, как хотелось его увидеть.

Она распахнула заднюю дверь, окунувшись из домашней прохлады в уличный зной и буйство красок. Ветер принес с собой запах моря; воздух здесь был сухим, а солнечные лучи – такими плотными, что их так и тянуло потрогать. Удивительно, но чем дальше на юг забираешься, тем сильнее меняется солнечный свет; здесь, на Кикладах, даже жара казалась будто бы жарче.

Сад был огромен. Северус трудился над ним без устали, как сорвавшийся с цепи демон, и чуть больше чем за два года вырастил такое великолепие, которое наверняка вошло бы в анналы гербологии – номером третьим, сразу после Эдема и садов Семирамиды. Конечно, без магии тут не обошлось, но какими заклинаниями он пользовался, Лили уже сказать не могла – это было выше ее понимания. Сад вставал из засушливой земли, тянулся к небу, лаская глаз дивными красками; на их участке мыса были собраны едва ли не все растения, какие только можно посадить в таком климате: от морозника и гелиотропов до крокусов и маков; а еще там росли яблони, груши, финиковые пальмы, гранаты, виноградные лозы и оливы. Несмотря на все школьные занятия по гербологии, Лили никогда раньше не понимала, что садоводство, даже магическое, – это наука. Требующая труда – утомительного, кропотливого и подходящего Северусу, как никакой другой.

Их соседи по острову именовали его “фармакис”, и при этом добродушно улыбались. Северус сказал, что по-гречески это значит “колдун”. Вряд ли они и в самом деле о чем-то догадывались, но Лили все равно находила это забавным.

Большинство людей ходят по саду медленно, нога за ногу. Но только не Северус – он передвигался по нему стремительными бросками, как хищник. Сейчас он возился со своим виноградником, но едва только заслышал поступь Лили и шорох земли под ее босыми ногами, как сразу же поднял голову, утер пот, размазав по лбу длинную полосу грязи, и зашагал в ее сторону, обходя стороной клумбу с нарциссами.

– Ты плохо себя чувствуешь?
– спросил он.

– Нет-нет, все в порядке, - заверила его Лили.
– Просто… захотелось выйти.

Иногда ей казалось, что легилименция – не столько щуп, сколько магнит, и не столько погружается в твои мысли, сколько вбирает их в себя. По крайней мере, с ней происходило именно так: все ее радости и тревоги словно втягивались в глубину его глаз – таких же темных, как ночное море, или же небо в прорехах между звездами.

– Ты видела газету, - сказал Северус.