— Нет, не припомню такого человека. — Неожиданно он оживился. — Вы меня извините, господин начальник, но, если, конечно, можно, скажите мне, в чем дело. Я кое-чего повидал на своем веку, изучил повадки преступников и, даю честное слово, хочу быть вам полезным. — Очевидно, он подумал, что его «честное слово» может не вызвать доверия, и поэтому спешно добавил: — В моей искренности можете не сомневаться. У меня трое детей, и я бы очень хотел...

— Я верю вам, Антон Николаевич, — перебил его Гарбуз. — Дело в том, что в городе объявилась опасная банда, во главе которой стоит некий Данила. Эта банда убила несколько человек, совершила больше десятка ограблений. Есть предположение, что состоит она из уголовников, выпущенных без нашего ведома из тюрьмы...

И дальше Гарбуз рассказал без утайки все, что был известно милиции о банде и ее главаре.

Бывший надзиратель долго молчал, уставившись небольшими глазками в пол. Казалось, он думает о чем угодно, только не о том, что минуту назад услышал. Но вот он быстро поднял голову. От резкого движения щеки его колыхнулись.

— Конечно, мне трудно сказать сейчас что-нибудь определенное. Но одним человеком я бы вам посоветовал заняться. Дело вот в чем. Дня за четыре до всех этих событий... Ну, когда нашему брату дали по шапке. Так вот, дня за четыре до этого из блока политических к уголовникам был переведен один заключенный. Фамилии его я не помню, но думаю, что выяснить ее не так уж сложно. Это был на моей памяти единственный случай, чтобы от политических к уголовникам переводили человека. Я сразу же догадался, что делается это неспроста, а с какой-то определенной целью. И вот теперь, послушав вас, думаю: надо вам им поинтересоваться. Я — воробей стреляный, и, поверьте, не зря у меня тогда сердце екнуло.

— По чьему приказу он был переведен?

— Не знаю. Могу только сказать, что переводил его Рускович Иван Епифанович, старший надзиратель.

— Как его разыскать?

— Кого, Русковича? Очень просто. Я сам могу показать его дом, это недалеко от Губернаторского сада.

— Хорошо, посидите, пожалуйста, в коридоре. Прогуляемся вместе к дому Русковича.

Надзиратель вышел, а Гарбуз, закрыв кабинет на ключ, направился к Михайлову. От того только что вышла в сопровождении милиционера заплаканная женщина в шубе.

— Что же это вы, товарищ начальник, даму до слез довели? — входя, покачал головой Гарбуз.

— Не говори, Иосиф, — горестно махнул рукой Михайлов. — Ты извини, я сейчас. Перебила эта самая мадам. — Он позвонил дежурному: — Передайте телефонограмму всем начальникам участков: вменить в обязанность всем нашим милиционерам и командирам с сегодняшнего дня не допускать вывоза из города продовольствия ни в каком виде, будь то хлеб, зерно или мясо. Ежедневно проверять магазины и лавки, открыты ли они и есть ли в продаже хлеб. В случае, если хлеб продаваться не будет, незамедлительно сообщить нам, в штаб.

Михайлов положил трубку и поднял на Гарбуза усталые глаза:

— Получены данные, что эсеры и меньшевики, а точнее их представители в Совете, в губернском комиссариате приняли решение: всячески срывать обеспечение города продовольствием. Разумеется, хотят свалить вину на большевиков и милицию.

— Вот сволочи, готовы даже голодом людей морить!

— Ничего не поделаешь, по своей идеологической сути и даже по задачам наши партии стоят на разных позициях. Я уверен: скоро наш вынужденный компромисс с ними будет аннулирован. А пока нам надо укреплять партию, привлекать к себе людей, особенно крестьянство. Именно среди крестьян у нас наиболее слабые позиции. Хотя вчерашнее совещание представителей крестьянства, на котором было поддержано наше предложение о созыве съезда, вселяет известный оптимизм. — Михайлов неожиданно весело улыбнулся. — Ну, а то, что меня избрали председателем губернского крестьянского комитета, тоже кое о чем говорит. Следующий этап — еще выше поднять работу по организации и завоеванию крестьянских масс, по руководству революционной борьбой в деревне. Кстати, я сегодня закончил и направил Мясникову для ознакомления проект программы крестьянского союза, который составлен применительно к конкретным условиям Белоруссии. — Михайлов взял со стола несколько исписанных листков и, глядя в них, продолжал: — Послезавтра, 30 марта, заседание Минского комитета Всероссийского крестьянского союза. Нам, большевикам, надо во что бы то ни стало добиться, чтобы на заседании была принята наша социально-политическая платформа. Вот послушай: «Крестьянский союз является организацией классовой, а не национальной, он зовет в свои ряды всех, стоящих на точке зрения интересов трудящихся масс, без различия национальности и религии. Союз будет бороться за передачу всех земель в общенародное достояние. Каждый желающий трудиться на земле получит эту возможность. Крестьянский союз ставит своей задачей скорейшее прекращение братоубийственной войны народов на основе их самоопределения и недопустимости насильственного захвата чужих территорий». — Он оторвал глаза от бумаги, спросил: — Ну как, суть ясна?

— Несомненно.

— Хорошо! — Михайлов легонько хлопнул ладонью по столу. — Тогда обсудим другой вопрос. Ты говорил с бывшими тюремщиками?

Гарбуз сказал, что собирается нанести визит старшему надзирателю Русковичу.

— Ну что ж, попробуй, — кивнул Михайлов. — Хотя верить им надо с большой осторожностью.

— Я тоже так считаю. От Алимова и Дмитриева никаких известий?

— Кроме того, что Алимову и Шяштокасу удалось выяснить: среди бандитов есть цыган.

— Чего приходила женщина, которую я встретил?

— Это одна из потерпевших. Мужа бандиты убили.

— Что она хотела?

— Требовала, чтобы мы немедленно нашли бандитов и покарали.

— Справедливое требование.

— Конечно. И мы обязаны это сделать. — Михайлов в задумчивости повторил слово «обязаны» несколько раз. — Недавно заходил ко мне милиционер. Член партии. Разговорились. О будущем, о том времени, когда победит социалистическая революция. Он представляет себе то время чистым, безоблачным. И, конечно, что в новом обществе совершенно не будет преступности. — Михайлов мягко улыбнулся. — Убеждал меня, что для этого достаточно всех воров, убийц и прочих взять да ликвидировать. Пришлось ему объяснить, что путь в новую жизнь — не железнодорожный путь, а мы не кондуктора поезда, которые вправе по своему выбору брать или не брать людей в вагоны. Нет, нам еще немало лет понадобится, чтобы уже в условиях социализма покончить с преступностью. Борьба с преступностью — это частица огромной воспитательной и политической работы. Тем, кого поставила партия на этот участок, предстоит тяжелейший труд и после революции...

Заглянул дежурный:

— Товарищ Михайлов, только что звонили от Самойленко. Просили передать, что в четыре часа будет совещание. И тут опять женщина какая-то пришла. Требует лично вас. Что-то у нее очень важное.

Михайлов взглянул на часы:

— Три сорок. У меня остается двадцать минут. — Обратился к Гарбузу: — Иосиф, прими ее, пожалуйста, побеседуй, а уж потом займешься надзирателем.

Гарбуз приказал дежурному:

— Проводите гражданку ко мне в кабинет.

В коридоре навстречу ему тотчас поднялся заждавшийся надзиратель.